Есть, например, такое заболевание – синдром гипоплазии левого сердца. Это значит, что нет левого желудочка, который создает артериальное давление. По большому счету такой пациент, что называется, не жилец. При этом ему нельзя сделать радикальную операцию, как мы делаем подавляющему большинству детей, потому что у него нет одной из камер сердца. Это очень сложная операция, которая проводится в несколько этапов, а без нее почти 40 % умирают в течение первой недели. И результат, к сожалению, может быть не всегда положительным.
Что касается остальных операций, мне даже в голову ничего не приходит, где бы мы не имели абсолютного позитива. Наш центр – самая большая в мире клиника по операциям на открытом сердце.
Кто бы что сегодня ни говорил, Центр Бакулева имеет опыт более 110 тысяч операций на остановленном сердце. Ни одна другая клиника в мире не может похвастаться такими результатами! Причем у нас оперируются дети с первого дня жизни и люди до 96 лет.
Следовательно, мы фактически можем делать любые операции. Другое дело, что есть субъективные причины того, почему нам дают мало квот на пересадку сердца. Хотя, казалось бы, кто может лучше нас выходить больного после операции на сердце?!
– Убежден, никто. Лео Антонович, вы очень рано заняли руководящую позицию, в 36 лет стали лауреатом Ленинской премии. Весь ваш дальнейший путь, если говорить современным языком, – путь успеха. Конечно, пройти его было бы невозможно без поддержки разных людей, но ведь наверняка были и те, кто мешал. В одном из своих интервью вы говорили о злых людях и завистниках. А приходится ли вам встречать их сегодня, когда вы общепризнанный авторитет?
– Чем дальше продвигаешься, тем больше сопротивление. Просто делается все это более изощренными способами. К сожалению, есть такие вещи, о которых нельзя говорить.
– Вам как руководителю крупнейшего центра приходится работать с большим количеством людей. Вы много раз говорили, что за все эти годы уволили всего двух сотрудников, причем за сюжеты, связанные с коррупцией. А отпускаете ли вы с легким сердцем тех, кто хочет уйти сам?
– Конечно! Я убежден, что, принимая решение об уходе из такого центра, человек серьезно думает. Уходят не рядовые, уходят заслуженные люди, лауреаты различных премий. Когда человеку предлагают место директора института, можно задуматься. Тем более не менее известного, чем наш. Лично у меня никаких обид нет. Главное, чтобы они на меня не держали обиду.
– В начале нашего разговора вы сказали, что врачей не балуют. Вы давно поднимаете тему неравенства положения пациента и врача, особенно в контексте их страхования. Удалось ли решить эту проблему?
– Ничего, к сожалению, не решилось. Я очень много работал с нашими зарубежными коллегами – американцами, французами, немцами, много с кем еще. Были межгосударственные соглашения, по которым для обмена опытом мы ездили к ним и принимали их у себя. Как все устроено там? Так, как когда-то придумал Бисмарк. Застрахован пациент, но застрахован и врач. Почему это важно? Если к врачу есть претензии, то их разбирают две стороны – представители страховых компаний.
Если в результате такого разбора выявляется вина врача, то наступает этап передачи дела в соответствующие инстанции. Мы все с вами застрахованы, а врач – нет. В нашей стране получается, что в спорной ситуации страховой компании пациента просто некуда обратиться, кроме как напрямую в прокуратуру. Этой теме было посвящено много различных заседаний, совещаний, даже была создана специальная комиссия при профильном комитете Госдумы.
В Следственном комитете создан специальный отдел, занимающийся «врачебными преступлениями». Именно так это, к сожалению, и звучит сегодня.
В этом поле сложилась ситуация, что нет соответствующего законодательства. Если мы застраховали пациента, то мы должны застраховать и врача, к которому он идет лечиться. Во всех клиниках мира врач застрахован организацией, в которой он работает, а наиболее высокие уровни страхования – для хирургов. Среди хирургов – для сердечно-сосудистых хирургов.
