Ее папенька не раз уже прогонял его с забора у дома, где он, не отваживаясь сделать это один, вместе с другими мальчишками освистывал проезжающие пролетки и лихо плевал шелухой от семечек в крестьянские повозки, одним глазом ловя ее окно: а вдруг выглянет и приметит лихого мальчугана? Но примечал Варенькин папенька, а чаще всего — кухарка, которая с грязной половой тряпкой гналась полквартала за ватагой парнишек, выкрикивая слова, за какие в училище точно закрыли бы в карцер с занесением проступка в кондуит.
Став постарше и прочитав несколько романтических книг господина Дюма про любовь и приключения, Вася в мечтах своих сделал Вареньку дамой своего сердца, Констанцией де Буонасье, себя определив, естественно, в Д’Артаньяны, не меньше. Как и всякому рыцарю, ему необходимо было защищать свою даму от опасностей и дарить ей свою любовь. Дарить любовь Василий не умел и тратил маменькины деньги, остававшиеся от харчей, на покупку леденцов на палочке в торговых рядах у театра. Изредка ему удавалось скопить на коробочку монпансье из магазина сладостей. В любые, свободные и не только, часы, Вася ошивался у Мариинской гимназии в надежде увидеть возлюбленную даму и поразить ее шикарным подарком. Получалось это не всегда: то время уроков еще не закончилось, то Варенька, мило щебеча с подружками, торопилась в сад у Камы и было совершенно невозможно к ней подойти. В такие моменты Вася задумчиво ссасывал леденец, тайно преследуя девочек, скрываясь за углами домов и кустами. Но иногда, когда Варенька выходила одна, он подскакивал к ней, задыхаясь от счастья, совал в руку леденец или коробочку конфет и стремглав уносился по улице вниз, в полном восторге от совершенного подвига.
Лишь в старших классах Василий ощутил прилив уверенности и, встретив Вареньку у гимназии как-то зимним днем, учтиво предложил ей поднести портфель. Девочка зарделась, но согласилась. Это было что-то невообразимое: Вася гордо нес портфель, вышагивая рядом с дамой своей мечты, которая шла рядом, скромно потупив взгляд.
— Как же вас зовут? — спросила дама уже возле своей калитки.
— Василий, — ответствовал рыцарь, не в силах расстаться с заветным портфелем. Он хотел нести его день, месяц, год, лишь бы быть рядом с ней.
Варенька полуприсела, кивнула головой:
— Варя, очень приятно. Давайте дружить, Василий. Мне нравятся ваши конфеты, я благодарна вам за эти знаки внимания. Тут я живу, — Варенька указала на двери подъезда. Вася удрученно кивнул. Он прекрасно знал, где она живет, и даже украдкой посматривал на дверь: не выбежит ли кухарка.
— Позвольте портфель, — она протянула точеную ладошку к руке Василия, судорожно сжимавшей ее имущество.
— Да, да, простите, вот, — он отдал портфель хозяйке.
— Завтра я заканчиваю в три пополудни. Можете меня проводить, — и, радостно подпрыгивая, размахивая портфелем, мечта его скрылась за дверями дома. Вася ошарашенно стоял посреди тротуара минут пять, а потом бешеным галопом поскакал в училище получать наказание за пропущенный урок Закона Божьего. Ради только что пережитого он готов был читать молитвы и стоять на коленях хоть вечность!
…Пробудил штабс-капитана от неожиданно сморившего сна голос денщика:
— Вашьбродь, вашьбродь! Проснитесь! — Семен тряс штабс-капитана за плечо.
— Чего тебе, Семен?
— Вашьбродь, тута это…
— Ну какой я нынче ваше благородие, Семен? Просто господин штабс-капитан. Забыл? Отменили царские обращения, — усмехнулся Василий Андреевич. — Докладывай, что случилось.
— Вашьбродь, — не унимался Семен, — вона, румыны али австрияки по фронту тащатся! Вона, левее.
Василий Андреевич приподнялся на локтях над бруствером окопа. Слева в сторону русских окопов двигались фигурки, человек десять.
— Совсем обнаглели, они ж к нам в окопы идуть! Опять будут патроны с винтовками воровать! До этого хоть ночью ползали, а щас вона — посередь бела дня лезут!
— А у штабелей в окопе кто?
— Так нету никого, вашьбродь, рота неполная, тока в землянках караул сменный спит, да на позициях кое-где стоят наши.
— А прапорщик Оборин где?
— Их благородие командир второго взвода убыл в расположение полка.
— Черт знает что! Чего его туда понесло? Ну-ка, Семен, давай к пулемету.
— Так точно, вашьбродь, — Семен метнулся к «виккерсу», стоящему на треноге в стрелковой ячейке.
«Так-то, конечно, нехорошо будет, полковой комитет запретил стрелять по противнику», — штабс-капитан потер трехдневную щетину.
— Чего там? Заряжен?
— Заряжен, вашьбродь, — Семен передернул ручку шатуна, загнав патрон в патронник пулемета.
«Но ведь так, в открытую, грабить наше вооружение — совсем уж нехорошо. Припугнуть никогда не мешает. К черту комитет!»
— Давай по верху, над головами стрельни!
Пулемет загрохотал. Семен аккуратно садил короткими очередями. Эхо в горах стократ усиливало звук, от которого успели отвыкнуть за несколько месяцев сидения в окопах. Люди присели, залегли, послышалась румынская речь, крики.
Василий Андреевич вновь высунулся из окопа. Те побежали обратно к своим позициям. С румынской стороны затрещали винтовочные выстрелы.
