Перед ним стояли два солдата — рядовой не из его роты и ефрейтор Малинин из второго взвода, известный подстрекатель к волнениям и братанию, член полкового комитета. За ними топтался Семен с виноватой миной.
— Я, вашьбродь, говорил им: не беспокойте, спят, третью ночь в карауле, — а они не слушают…
Малинин повернулся к Семену:
— Обращения к офицерам «Ваше благородие» в полку отменены как старорежимные, царские. Надо говорить «гражданин». У нас все равны. У нас нынче свобода.
— Чем обязан, господа?
— Господ у нас тоже нет. А к вам у нас вопрос: что за стрельба была? Полковой комитет не давал разрешения на обстрел, у нас перемирие с частями австрийской и румынской армий. Кто позволил нарушать? — незнакомый рядовой говорил резко и с нажимом.
— Извольте представиться, гражданин солдат. Я все-таки пока командир роты.
— Хм… пока… Каминский. Член полкового комитета.
— А где же председатель комитета полковник Дмитриев?
— Его нет. Прошу ответить на вопрос, гражданин штабс-капитан.
Василий Андреевич нехотя поднялся, отряхнул шинель, поправил портупею.
— У нас уже месяц противник, пользуясь объявленным перемирием, которое так и не подтверждено приказом из Ставки, открыто ворует оружие и боеприпасы, находящиеся практически без охраны в расположении линии обороны из дальнего блиндажа. Мне кажется, что это нехорошо, поэтому я приказал стрелять. В воздух. Дабы пресечь попытки завладеть оружием нашего полка.
— Мы проверим эти факты, но стрелять строго запрещено. По возвращении в расположение полка прошу явиться на собрание полкового комитета, где мы рассмотрим нарушение вами приказа и примем меры по отношению к вам.
Василий Андреевич пожал плечами:
— Как будет угодно. Когда сменяется моя рота с охранения? И когда, раз уж вы такие начальники, смею спросить, будет доставка пищи на позиции? Солдаты не получали довольствия уже два дня.
— Получат. Смена будет завтра.
И, не отдав чести, не попрощавшись, двое в солдатских шинелях скрылись в ходах сообщения.
Семен притащил котелок с каким-то варевом.
— Ох, не к добру все это, вашьбродь, не к добру. Да штоб солдатня офицерами командовала — да где такое видано? Вот щас германец ударит — и все, трындец, положат всех и попрут на Рассею. Что будет-то, вашьбродь? Вот, покушайте, — протянул он котелок.
— Что это, Семен? Откуда харч?
— Заяц в силок попался, что я давеча выставил у леска за траншеей. Да не волнуйтеся, вашьбродь, там несколько силков мы с мужиками ставили, на похлебку всем понемногу хватит. Картохи бы ишшо, так где тута ее взять. Вот хлеб, кушайте.
Штабс-капитан принял котелок и с удовольствием начал хлебать теплое варево, отдающее уже забытым вкусом мяса.
В сумерках Василий Андреевич, привычно наклоняя голову, хотя угрозы обстрела со стороны противника уже давно не было, начал обходить вверенные его роте позиции.
Позиции были растянуты, а солдат в роте становилось все меньше и меньше. Они исчезали, не дожидаясь бумаг от полкового комитета, который потихоньку начал отпускать крестьян по домам. Мужички сами, прихватив винтовки и запас патронов, ночами осторожно выползали из окопов и биваков в тылу полка и драпали до ближайшего железнодорожного узла, а оттуда по своим деревням. Кого и задерживали, но таких было мало. Состав полка регулярно сокращался. В траншеях оставались только унтеры, фельдфебели да пролетарии, мобилизованные с заводов из разных городов. Для чего эти последние, почему — Василий Андреевич не раздумывал. Ему надо было расставить оставшиеся караулы по фронту роты, чтобы в случае чего обеспечить оборону, а также предотвратить расхищение армейского имущества противником, который регулярно шлялся ночами по русским позициям в поисках чем поживиться.
Редкие солдаты в карауле встречали штабс-капитана молчаливым взятием под козырек и малиновыми огоньками самокруток.
— Здравия желаю, вашьбродь! Унтерцер Мартюшев, — тихо сказал ему встреченный в траншее у склада боеприпасов усатый дядька лет тридцати пяти. А может, и все сорок ему: мобилизация в тяжелое время не разбирала возраста.
— Привет, привет, Мартюшев. Как ты? Не шалят австрияки? — кивнул головой в сторону противника Василий Андреевич.
— Никак нет, вашьбродь. У меня не зашалишь. Я их тут пару раз прикладом приложил, так больше не ходют. Во второй арсенал ползают, антихристы. Там спят все.
— Ну хорошо, молодец. Схожу во второй.
— Рад стараться, вашьбродь. Табачком не богаты?
— Да есть немного, бери, — Василий Андреевич открыл серебряный портсигар, который еще первый его денщик нарыл у пруссаков в окопах при наступлении на Галич. Папирос было мало, Мартюшев осторожно достал одну, засунул за ухо.
— Благодарствую. Когда ж война-то кончится, вашьбродь? Устали все. Я вон второй год вшей кормлю, дома голодают. Земли у нас небогатые, работать надо, хлеб сеять, картоху, зверя бить, рыбу. А мужиков нет, одни бабы. У нас север, тайга, само ничо не растет. Моя грамоте не обучена, да и я не ахти какой писака, так и не знаю, как там дела. Вы вроде, вашьбродь, оттудова родом, рядом с нами?
— А ты откуда?
