Теперь, когда Млика больше не хромал из-за своей вывихнутой лодыжки, он стал заботиться о Рори и обо всем его хозяйстве, как о своем собственном. Никто никогда не ждал Рори с такой преданностью и верностью. Млика всегда был позади него, и если Рори вдруг сам застегивал пуговицу или завязывал шнурок, Млика всегда бранил его за это. Если бы Млика мог разжевывать пищу за Рори, он бы и это делал с удовольствием. Таким слугой можно было гордиться; его сила и могучее телосложение напоминали Рори Бабу. С помощью тех, кто мог говорить на языке Млики, Рори кое-что узнал про него.
Он был, как и предполагал Баба, касаем, но родился в рабстве в доме мамелукского принца в Каире. Он был конюхом у одного из молодых отпрысков принца, и, когда однажды лошадь сбросила молодого седока, во всем обвинили Млику и продали. Торговец, купивший его, перепродал его каравану, отправлявшемуся к западному побережью. Конечным пунктом назначения была одна из невольничьих факторий, откуда его бы посадили на корабль и отправили в пожизненное рабство на один из островов Вест-Индии.
Во время перехода через пустыню он оступился о камень и вывихнул лодыжку. Зная, что его бросят, если он не сможет идти вместе со всеми, он весь день проковылял, превозмогая боль, пока поврежденная щиколотка вконец не лишила его последних сил. Он упал и больше не смог подняться. Через несколько мгновений караван ушел далеко вперед, а он остался на дороге, где бы и погиб, не появись Рори. Поэтому Млика боготворил Рори со всей преданностью, которую собака испытывает к своему хозяину, и Рори в свою очередь заботился о негре-великане. Рори одевал его в наряды, которые скорее пристали бы каиду, а не рабу, всегда держал при себе и, как только они начали общаться на английском, стал все больше и больше от него зависеть. Даже Баба говорил комплименты Рори о его черном рабе.
– У тебя есть такое, Рори, брат мой, чего не купишь ни за какое золото на невольничьем рынке. Кроме тебя, Мансура и старика Слаймана, я никому не могу доверять, а ты всегда можешь довериться Млике.
Баба повернулся и заговорил с великаном, который ответил улыбкой и проговорил что-то на своем странном жаргоне.
– Он говорит, – перевел Баба, – что ты его душа. По его верованиям, у каждого человека есть и душа и тело. Многим так и не удается увидеть свою душу, но Млика говорит, что он счастливый, потому что может видеть свою душу каждый день, ведь ты и есть его душа.
С верным Мликой под рукой, с богатым выбором женщин гарема, с Альмерой для тихих радостей и теплом дружбы Бабы дни в Сааксе пролетали для Рори в золотой дымке. Рори обычно просыпался при первом зове муэдзина с приземистого глинобитного минарета, который был самым высоким строением в Сааксе. Улюлюкающее пение имама проникало в его сны и заставляло открыть глаза и таращиться на женщину, лежащую рядом с ним. И в холодном сером свете утра кожа ее, скользкая от пота, разинутый рот и волосы, прилипшие к щекам, нисколько не являли собой ту прелесть эротизма, которую она представляла накануне ночью. Краска для век был размазана, а испачканные хной руки ее казались жестокими и хищными, с длинными ногтями, которые царапали ему спину накануне ночью. Щелочной запах испачканных простыней оскорблял его, и он был склонен грубо прогнать женщину со своей кровати, испытывая тошноту от воспоминаний о странных и неестественных вещах, которые они делали друг с другом в темноте. Тут же он давал себе слово, что ничего подобного не повторится следующей ночью. И часто он держал свое слово и вместо искушенной исполнительницы из своего гарема он звал Альмеру, чья нежность успокаивала его и чьи ласковые объятия и слова приносили умиротворение, когда он был пресыщен изобилием женской плоти и странными излишествами. С Альмерой он мог вытянуться и уснуть, не доказывая своей мужской силы не только своей подруге, но и самому себе. Он знал, что Альмера жаждала от него большего, и иногда награждал ее этим, чувствуя ее благодарность; но, даже страстно желая его, она никогда не ревновала его к фавориткам. Именно она всегда прислуживала ему перед отходом ко сну, приводила женщин из гарема, ставила напитки и фрукты к его кровати, а затем шептала наставления женщине, прежде чем уйти тихо и спокойно. Далее, согласуя свои действия утренним уходом женщины, она снова была у постели Рори, отгоняя от него опахалом мух, грея кофе в медном чайничке, вытирала губкой его тело от пота и засохшего семени и даже выбирая ему одежды, в которые оденет его Млика.
Чистый телом, полный энергии от пикантного кофе, он проходил по все еще полным ночной прохлады коридорам дворца, сопровождаемый Мликой, и выходил через дверь с железными украшениями во внутренний двор, туда, где стоял его конь вместе с конем Бабы, а иногда и конем Мансура. Они выезжали на час или два покататься за городом, или проехаться по улице купцов-ювелиров, или по улице оружейников, или доскакать до невольничьего рынка; потом они возвращались, чтобы принять ванну, отдохнуть и поговорить.
