– Это ты так думаешь, черномазая сука. А теперь убирайся. – Он шагнул к краю кровати и занес руку, чтобы ударить ее, но она бросилась поперек скомканных простыней и обвила его ноги руками. Вопреки его желанию ощущение ее горячей плоти, прижавшейся к нему, остановило его поднятую руку. Она медленно опустилась на ее густые черные волосы. Ее окровавленные губы ласкали его до тех пор, пока он не собрался с духом и не отогнул ей голову назад. Она смотрела на него снизу.
– Знаешь, кто я, маста великан? Я – дьяволица, вот я кто. Девушка-обэ. Сегодня ночью я сильно заколдовала тебя. Теперь ты никогда меня не оставишь. Не сможешь. Даже если захочешь. Сегодня ночью я пила твою кровь, маста великан. Я поглотила тебя. Всего. Ты во мне, и ты часть меня. Обэ не даст тебе вырваться от меня. Я не хочу этого. Смотри!
Она щелкнула пальцами, и он понял, что она говорит правду. Он был бессилен; он не мог сопротивляться ее изощренным ласкам. Несмотря на то, что где-то в мозгу он презирал ее, тело его поддавалось ей, и он упал на кровать и притянул ее к себе. Глаза дохлого петуха на полу смотрели на него, и он мог поклясться, что один глаз закрылся в похотливом подмигивании.
Ее руки положили его голову на запачканную кровью подушку. Он положил руки ей на голову, пассивно лежа на спине и давая ей полную свободу.
Она перестала играть с ним, взглянула на него и улыбнулась.
– Тебе чертовски повезло, что я не сукуя, маста великан. Я всего лишь дьяволица. Не умею сбрасывать кожу и летать по ночам и пить кровь. Но я могу любить тебя, маста великан. Могу так любить тебя, что ты будешь молить меня утром, днем и вечером, чтобы я любила тебя. Человек, ты еще ничего не видел. Подожди, вот я устрою тебе.
Он расслабился, подбив под голову окровавленную подушку так, чтобы удобнее было наблюдать за ней. Она стала доказывать свои слова с непревзойденным артистизмом, которого он не испытывал ни с кем, кроме Шацубы. Рассвет окрасил небо в ярко-розовый и фиолетовый тона, проник в комнату через окно и бросил на пол решетчатую тень. Рори повернулся на бок, освободившись от Мараи, и уснул. Через мгновение она встала, схватила платье из розового атласа с пола и набросила его на себя. Затем нагнулась, чтобы поднять мертвую птицу с пола, выдернула длинное загнутое перо из хвоста и воткнула его между ног Рори. Смеясь, она вышла из комнаты.
Глава XXXV
Рори просыпался медленно, борясь с всеохватывающей летаргией, возвращавшей его ко сну. Комната была залита ярким солнечным светом, таким ярким, что, скорее всего, была уже середина утра. Он осторожно пошевелил головой из стороны в сторону, почувствовал жалящую боль в губе, затем не без труда сделал глубокий вдох во всю грудь. Его чуть не вырвало. Ноздри его осквернил вонючий запах пота, мускуса и резкий, щелочной запах высохшего семени. Вся комната, несмотря на открытое окно, была пропитана порочными запахами. Он оторвал голову от подушки и посмотрел на собственное тело, покрытое лиловыми пятнами там, где оставили засосы губы Мараи. Черное петушиное перо, длинное и изогнутое, стояло, контрастируя с его собственной немощью, что было необычным, потому что он, как правило, просыпался с пульсирующим задором, который не спадал до тех пор, пока он не облегчится. Вертикально стоящее петушиное перо, чернеющее на фоне его белого тела, вызвало в памяти эпизоды прошедшей ночи.
Господи! Никогда не чувствовал он себя таким изможденным, совершенно выжатым. Осторожно, как будто боясь, что старик Гарри совершенно пропал, он обследовал себя и обрадовался, когда пальцы убедили его, что он был в полном комплекте, а не евнухом, каким боялся себя обнаружить. Он отбросил петушиное перо, и оно, медленно кружась, опустилось на пол, как будто живя собственной жизнью. Черт бы побрал эту Мараю! Нет, ругательств она не заслуживала. Какую фантастическую цену можно было бы получить за нее в Африке! Она была даже лучше, чем Шацуба, которая выжала его, как лимон, давным-давно в шатрах Саакса. Шацубу специально этому обучали. Никто никогда не обучал Мараю. Да и надобности в этом никакой не было. Она инстинктивно знала, как доставить удовольствие мужчине, но она скорее походила на животное, чем на человека.
А что за чушь, она несла. Что-то насчет обэ? Да, но что такое обэ? Он вспомнил: это что-то вроде дурацкого африканского лешего; глупый предрассудок, вот и все. Он даже Маме Фиби об этом не скажет. Но черт! Если обэ – это то, что делает девку еще похотливее, то да здравствует обэ! Все женщины должны быть им наделены. Рори улыбнулся, представив себе мир, полный женщин, похожих на Мараю. Три тысячи чертей! Через неделю ни одного мужика бы не осталось.
