Когда утром кто-нибудь рассказывал, что им предлагалось ночью, одни хватались за амулеты, надеясь прогнать дьявола, другие крепко задумывались, задаваясь вопросом: а почему бы нет? Ведь цена не выше той, что они уже заплатили в жизни. Матросы смотрели на корму, где в каютах спали господа. За что тем даровано изобилие? Они не умеют чинить паруса и управлять кораблем. Они богаты от рождения. И дети их будут богатыми. И так до бесконечности.
У матросов же вся жизнь проходила в бедности. Им нечего было ждать от судьбы и нечего передать детям. Богатство отпирало все двери, бедность же была тюрьмой, хотя они ничем не заслужили кандалов.
Какая бессмысленная несправедливость! Человек может простить что угодно, кроме несправедливости.
Матросы жаловались друг другу, подпитывая всеобщий гнев.
Раз Бог столь несправедлив, то, может, все-таки послушать Старого Тома? Ведь выполнить его просьбу ничего не стоит. Да у них и выбора нет.
Он уже наслал на них восьмой фонарь, а теперь за спиной ревет шторм. Даже если они убегут от него, так по трюму бродит прокаженный и рисует метку. Они своими глазами видели рубище, окровавленные повязки и свет свечи, указывающий путь к алтарю в сердце корабля. И сколько бы раз капитан ни приказывал уничтожить зловещий алтарь, прокаженный сооружал его снова.
Одни говорили, что это Боси. Другие огрызались, мол, Боси же умер. Все были свидетелями того, как он загорелся на пристани, а потом Арент Хейс его заколол. Прокаженный тоже хромал, и от него воняло мочой. Ему было за что мстить кораблю после того, что с ним тут сделали. Йоханнес Вик сделал.
Не важно, Боси это был или нет, все сошлись на том, что корабль преследует злой рок. Юнга, подмастерье парусного мастера и горнист уже погибли в темноте. Юнга упал с трапа и свернул себе шею. Подмастерье и горнист умерли кровавой смертью. Искромсали друг друга кинжалами. Казалось, бурлящая где-то внутри корабля ненависть вырвалась на свободу.
Поговаривали, что матросы, которые побывали в трюме, выходят оттуда другими. Какими-то отрешенными. Странными.
Разумеется, некоторые сразу были такими. Но тогда никто не обращал на это внимания, а теперь поползли слухи. Мол, те, что преклонили колени перед алтарем в трюме, присягнули на верность дьяволу.
От них держались подальше.
Старые матросы утверждали, что в темной воде пробудилось зло. И имя ему – Старый Том.
– Две недели болтались, как чертова рыба на крючке, а теперь окончательно попались! – прокричал Кроуэлс, когда шторм в конце концов обрушился на них.
Обессилевшие матросы больше не могли противиться натиску стихии. Они испробовали все, выложились без остатка, но шторм был неумолим. Кроуэлс гордился ими и о большем не просил. Ему хотелось сказать это команде, но перекричать ветер было невозможно.
Он выбрался на шканцы и посмотрел в небо. День и ночь слились воедино. Ветер бесновался, струи дождя молотили по палубе, вода стояла по щиколотку.
– Не видно ни зги, – пожаловался Кроуэлс Ларму, пытаясь сквозь ливень разглядеть паруса других кораблей.
Только три держались вблизи «Саардама», несмотря на его отчаянные маневры. И зря.
– Ступай в рулевую и правь туда, где никого нет! – прокричал он. – Если сблизимся в такой шторм, нас бросит друг на друга.
Ларм пробежал по палубе с проворством лисы. Только Кроуэлс последовал за ним, как корабль ухнул вниз на волне, и палуба ушла из-под ног. Капитан успел схватиться за канат, а двух матросов подбросило в воздух и брякнуло о доски.
Посредине палубы отчаянно звонил колокол.
Кое-как добравшийся до укрытия, Кроуэлс вытащил оттуда испуганного юнгу.
– Заглуши колокол! – скомандовал он ему, перекрикивая шум волн.
Как известно, если колокол звонит сам по себе – быть беде. При неспокойном море его заглушали первым делом.
– Боцман! – прокричал Кроуэлс сквозь ветер.
Йоханнес Вик выбрался на шкафут, цепко держась за канат:
– Капитан?
– Всем, кроме вахтенных, – в кубрик! – прокричал Кроуэлс ему в ухо, утирая с лица воду.
Вик схватил за шиворот двух матросов, рявкнул приказ и подтолкнул к люкам.
Когда Кроуэлс добрался до кают-компании, на палубу уже обрушились белопенные волны. Арент приделывал отошедший ставень, и в окно была видна бурлящая вода. Все остальные пассажиры вот уже две недели не выходили из кают, но Хейсу было бесполезно приказывать. Он поступал так, как ему вздумается. Кроуэлс знал, что он зачем-то регулярно наведывался к Сэмми и к Саре.
Палуба резко накренилась, посуда посыпалась на пол.
– Хейс, дело есть, – сказал Кроуэлс, прижимаясь к стене. – Нужны крепкие руки в трюме. Мы не успеваем откачивать воду.
– Хорошо, но сперва я приведу Сэмми! – прокричал тот.
– Генерал-губернатор велел…
– Качка размажет Сэмми по стенам в его каморке.
Кроуэлс было попробовал остановить Хейса строгим взглядом, но понял, что это бесполезно.
– Ладно, отведи его в кубрик, – нехотя уступил капитан. – И пусть не показывается на глаза генерал-губернатору. А потом ступай в трюм откачивать воду.
