Шошанне казалось, что немец играет с ней, словно со зверьком, проверяя реакцию на его слова и действия. Безусловно, Дитеру Хельштрому нравилась эта изощрённая и бесчестная игра, вот только сама Дрейфус не разделяла подобного энтузиазма. Однако иных вариантов не оставалось — ей их даже не предлагали — а потому Шошанна против воли должна была идти на поводу у наглого фашиста, играя отведённую ей в этом дешёвом спектакле роль.
Нахмурившись и плотно стиснув зубы, Шошанна опустила взгляд на принесённый официантом киш и, секунды помедлив, отрезала от него кусок, не замечая даже сосредоточенного и заинтересованного взгляда серых глаз майора, пригвождённых к её фигуре.
— Чего вы хотите? — прожевав, повторила свой недавний вопрос Шошанна, подняв уверенный и строгий взгляд на штурмбаннфюрера и заметив, как в глазах его отразился опасный огонёк.
— Я предлагаю вам дружбу, — обнажив зубы в широком и довольном оскале, произнёс Хельштром, вынудив Шошанну с непритворным изумлением и негодованием посмотреть на него.
— Это невозможно, — не раздумывая ни секунды, безапелляционно ответила Шошанна, поражаясь тому, что подобная мысль вообще могла прийти в голову штурмбаннфюреру.
Он же, казалось, не считал своё предложение неправильным или же невозможным, словно и не понимал вовсе, насколько велика ненависть, которую Дрейфус питает ко всем, носящим немецкую форму.
— Почему же? — сделав глоток кофе и несильно поморщившись от горьковатого и насыщенного вкуса напитка, спросил Хельштром, состроив удивление на некрасивом лице.
— Хотя бы потому, что дружбы между зверем и человеком быть не может, — Шошанна жалела, что высказала свою мысль в подобной форме — слишком пафосной и громкой — однако отказываться от сказанного не желала.
Дитера же, казалось, ответ еврейки весьма позабавил: на секунды в его глазах вспыхнул непритворный интерес и даже толика уважения… Однако уже через мгновения они исчезли, и на место их пришли недовольство и злость. Уязвлённый ответом Шошанны, Хельштром несколько секунд молчал, обдумывая сказанное ею.
Когда же майор наконец поднял взгляд на Дрейфус, наклонившись совсем близко к её лицу, она непроизвольно задержала дыхание, напрягшись всем телом… Однако глаз не отвела — чтобы окрылённый собственной властью и безнаказанностью фашист даже не подумал, что смог увидеть в её глазах тень страха или же волнения.
— Не играйте с огнём, мадемуазель Мимьё… Даже у моего ангельского терпения есть предел, — пугающе спокойно, чуть ли не бесстрастно, произнёс Дитер Хельштром, смерив девушку продолжительным взглядом — пронзительным и цепким.
— Я играю с огнём уже несколько лет, штурмбаннфюрер, — приглушённо хмыкнув, твёрдо ответила Шошанна, заметив, как тонких губ немца коснулась кривая усмешка.
Казалось, девушка ни на секунду не задумалась о том, что сидящий напротив фашист может использовать эти слова против неё, превратив её защиту в собственное оружие. Впрочем, Дрейфус понимала, что этого не произойдёт…
Нет, он не станет. По крайней мере, до тех пор, пока Шошанна будет ему интересна… Будь иначе, он бы без малейшего промедления поспешил исполнить свой долг, всадив недостойной еврейке пулю между глаз.
Но раз она до сих пор жива, а исполнительный и преданный своему делу штурмбаннфюрер даже не торопится осуществлять свой долг, значит, на то есть причины. И причины эти, как догадалась Шошанна, кроются в ней самой. А если быть точнее, в том, что она может предложить майору…
— Мне пора идти, майор, я очень спешу, — враз осмелев, произнесла Шошанна, наблюдая за тем, как Дитер Хельштром удивлённо приподнимает бровь, отставляя в сторону тарелку.
— Что ж, если вы торопитесь, я довезу вас, — аккуратно проведя салфеткой по губам, проговорил штурмбаннфюрер, вынудив Шошанну сглотнуть подступивший к горлу ком.
— Я вас об этом не просила, — несколько резко ответила Дрейфус, которую одна лишь мысль о том, что придётся провести больше времени в обществе майора, вынуждала испытывать беспокойство и даже страх.
— Я настаиваю, мадемуазель, — словно и не заметив резкости в голосе девушки, спокойно и невозмутимо ответил Хельштром, растянув губы в сдержанной и приветливой улыбке, разительно отличающейся от той, которой он обычно «одаривал» своих собеседников.
Понимая, что выбора как такового Дитер Хельштром ей не давал — только ставил перед фактом — Шошанна, не произнося ни слова, встала из-за стола и, окинув недовольным взглядом фигуру немца, медленным шагом направилась в сторону дверей, внутренне уповая на то, что ей хватит сил до конца играть роль француженки Эммануэль Мимьё… Пусть даже штурмбаннфюрер уже догадался о том, что правдивого в её образе мало.
Уже усаживаясь на переднее сиденье дорогого чёрного автомобиля, Шошанна мимоходом подумала о том, что не желает и даже боится говорить штурмбаннфюреру, где живёт. В голове девушки тут же вспыхнула мысль о том, что немец может в дальнейшем воспользоваться этими сведениями… И в целях далеко не благородных.
