— Ты считала меня фашистской свиньёй, достойной лишь мучительной смерти. А теперь предлагаешь мне сбежать с тобой? — на этих словах Хельштром натянуто и неестественно усмехнулся, скривив рот. — Готова предать собственные убеждения ради фашистской свиньи? Или ты их предала ещё в тот момент, когда легла под эту фашистскую свинью?
— Мы оба изменили себе… — рефлекторно сглотнув, тихо, почти шёпотом, произнесла Шошанна, бросив взгляд в сторону проектора.
Совсем скоро должна была быть произнесена финальная речь, её речь, и Шошанна понимала, что если не покинет кинотеатр сейчас, то будет погребена под его завалами с десятками фашистов. И тогда финал этой картины получится воистину интересным, ведь, по злой иронии судьбы, мстительная героиня будет убита и погребена вместе со своими обидчиками.
— Сколько осталось? — заметив волнение Шошанны, спросил Хельштром бесцветным голосом, скользнув пустым взглядом по проектору.
— Меньше минуты… — поколебавшись лишь секунды, ответила Шошанна, теребя пальцами рукав платья.
— Прошу, Хельштром, идём со мной… Пока не поздно, — вновь взмолилась Дрейфус, поражённая осознанием того, что действительно хочет, чтобы штурмбаннфюрер спасся.
— Я покину кинотеатр, но не с тобой… А тебе лучше убираться, пока ещё есть шанс, — пугающе спокойным — почти безэмоциональным — тоном произнёс штурмбаннфюрер, опуская пистолет, кивком головы приказывая Шошанне удалиться прочь.
Однако Шошанна не торопилась. Сомневалась ли в честности Хельштрома или же не хотела оставлять его одного — не знал никто, даже она сама. Но что-то действительно держало её на месте, вынуждая смотреть на стоящего у двери немца, пытаясь отыскать на его лице подсказку, которая помогла бы ей понять его, прокусить скорлупу, под которой скрывалась истинная сущность Дитера Хельштрома.
Вчера Хельштром сказал ей, что в глубине души он ещё отвратительнее… Но теперь Шошанна могла с уверенностью сказать, что слова те были ложью. Штурмбаннфюрер открылся ей с совершенно иной стороны, о которой, казалось, не знал никто, даже он сам. И Шошанна в глубине души — в самой потаённой её части — даже жалела, что у них было так мало времени, чтобы узнать друг друга.
— Убирайся, пока я не передумал! — рявкнул Хельштром, пытаясь за показной злобой и притворной ненавистью скрыть, насколько тяжело ему далось решение отпустить её восвояси.
Быстро поднявшись на ноги, Шошанна хотела было выскочить из каморки и броситься в сторону выхода, однако что-то удержало её. Глубоко вздохнув и на секунду прикрыв глаза, она остановилась возле двери, через плечо посмотрев на чуть ссутулившуюся фигуру майора.
— Моё имя Шошанна… Шошанна Дрейфус, — сглотнув, произнесла девушка вместо «прощай», заметив, как вздрогнул Хельштром от её слов, как напрягся всем телом, бросив на неё нечитаемый взгляд.
— Надеюсь, когда-нибудь свидимся, Шошанна Дрейфус, — с печальной полуулыбкой произнёс штурмбаннфюрер, вызвав на губах девушки ответную улыбку, сдержанную, почти скупую.
Когда кинотеатр загорелся, ни Шошанны Дрейфус, ни Дитера Хельштрома в нём уже не было…
Спустя день чёрный автомобиль штурмбаннфюрера Дитера Хельштрома покинул пределы Франции, после чего его и след простыл. Что удивительно, Эммануэль Мимьë также покинула квартиру, которую снимала у мадам Жабо. Та потом ещё долго рассказывала всем своим соседкам и знакомым о внезапном отъезде квартирантки, что так «неожиданно» совпал с днём поджога кинотеатра «Le Gamaar».
Что произошло с Шошанной Дрейфус потом, никому не известно. Но поговаривают, что спустя восемь лет после окончания Второй мировой войны, в тысяча девятьсот пятьдесят третьем году, она открыла собственный кинотеатр под названием «Le Gamaar», а ещё спустя четыре года вышла замуж за немца, имя которого не уточняется.
