Постоянный страх быть пойманной, непреходящее чувство загнанности, бесконечный театр, в котором ей приходилось играть совершенно другую девушку, беспокойство, огромное количество обязанностей — всё это непомерно тяжёлым грузом давило на Шошанну.
Зайдя во всё тот же грязный и тёмный подъезд, Шошанна невольно поморщилась: тяжёлый и насыщенный запах пригоревшего жира и лука ударил в нос. Прикрыв ладонью лицо, девушка хотела было проскочить в свою квартиру, однако внезапно распахнувшаяся дверь вынудила её замереть на месте, уставившись на старую и морщинистую хозяйку дома.
— О, вернулась наконец, — сжав гнилыми зубами сигарету, произнесла женщина, оперевшись на дверной косяк. — К тебе тут штурмбаннфюрер приходил… — выразительно цокнув языком, добавила она и смерила Шошанну многозначительным взглядом, словно пытаясь понять, чего это вдруг немецкий офицер решил ухлестнуть за этим недоразумением в комбинезоне.
— И зачем? — едва сдержавшись, чтобы не закатить глаза, спросила Шошанна, удивляясь собственной «везучести».
«Накаркала…» — пронеслась в голове девушки закономерная мысль. Что ж, ожидать иного исхода было бы глупо. Однако, несмотря на это, Шошанна всё равно в глубине души надеялась, что сумеет избежать чего-то подобного…
— Мне почём знать? — скривив сухие и тонкие губы в подобии усмешки, ответила старуха и, сделав глубокую затяжку, добавила: — Букет принёс, велел тебе передать, когда вернёшься.
— Можете оставить цветы себе, — чуть ли не дёрнувшись от слов хозяйки дома, процедила Шошанна, чувствуя, как внутри всё рокочет от гнева.
Подарков от фрицев она не принимала. И уж точно не стала бы принимать их от надменного, мерзкого и зарвавшегося Дитера Хельштрома, что возомнил из себя не пойми кого. Пусть себе этот букет засунет куда подальше…
— Ты что, сдурела что ли? — едва не выронив изо рта сигарету, спросила поражённая словами Дрейфус старуха и, не дожидаясь возможного ответа, нырнула обратно в комнату, через секунд двадцать вернувшись с большим букетом коралловых роз.
— Возьми цветы и не будь дурой, — всучив девушке букет, произнесла старуха, в ответ получив лишь нечитаемый взгляд.
Не произнося ни слова, Шошанна медленной и неуверенной походкой направилась в свою маленькую квартиру, вдогонку получив лишь многозначительную усмешку. Руки, казалось, жгло от одного лишь прикосновения к цветам, а горло неприятно саднило от сдерживаемых из последних сил криков.
Снимая с себя рабочий комбинезон, Шошанна то и дело посматривала в сторону букета, столь «любезно» преподнесённого майором, размышляя над тем, как бы от него избавиться. Коралловые, насыщенные и яркие, бутоны неприятно мозолили глаза, вызывая гадкое чувство внутри. Будь это возможно, Шошанна, наверное, швырнула бы Хельштрому этот веник в лицо. Жаль только, что вытворить подобное было невозможно — слишком рискованно, слишком опасно. Равносильно самоубийству.
Остановившись у небольшого камина, Шошанна несколько секунд задумчиво смотрела на чёрные угли, взвешивая все «за» и «против». Впрочем, размышляла девушка недолго: уже через считанные мгновения её губ коснулась злорадная и довольная улыбка, а в глазах отразилось предвкушение.
«Что ж, раз майор решил преподнести подарок, которого я не просила, у меня есть право сделать с этим букетом всё, что я посчитаю нужным», — пронеслась в голове Шошанны вполне закономерная мысль. И девушка, не теряя драгоценного времени, засуетилась возле небольшого камина, разжигая в нём огонь… И уже через пару-тройку минут насыщенно красные языки пламени забегали по чёрным углям, принявшись исполнять причудливый танец.
Шошанна же, опустившись рядом с камином на колени, некоторое время равнодушно и несколько отстранённо взирала на огонь, словно заворожённая, чувствуя, как приятно и спокойно становится на сердце, а буря эмоций, что ещё минуту назад проносилась в душе, усмиряется… Но уже в следующее мгновение девушка, будто опомнившись, взяла в руки букет, презрительно скривив лицо при взгляде на нежные бутоны.
«Фальшь… Любезный жест, за которым скрываются самые грязные и недостойные мотивы», — мысленно произнесла Шошанна, протягивая один из цветков к огню, со странным блеском в глазах наблюдая за тем, как коралловые бутоны кривятся и скукоживаются, покрываясь чёрным налётом, чтобы уже через секунду пеплом пасть на угли.
Цветы, изуродованные пламенем, превращались в ничто. Красота, взращённая, чтобы радовать взгляд, погибала под нещадным натиском огня. Однако Шошанну открывшаяся картина нисколько не удручала — наоборот, приносила внутреннее удовлетворение, даже наслаждение, вынуждая со злорадной улыбкой крутить поражённые огнём цветы перед носом.
