Однако дипломатический — как называл его сам Хельштром — способ договориться потерял всякий смысл, стоило только штурмбаннфюреру увидеть, как рядовой, прижав своим весом к полу брыкающуюся еврейку, задирает красную юбку её платья…
Не думая ни секунды, Дитер буквально вырвал из кобуры пистолет, направив дуло в сторону Цоллера. Грудь штурмбаннфюрера рвано и часто вздымалась, губы были сжаты в тонкую линию, на скулах играли желваки, а в глазах горели необузданные ярость и гнев. Нисколько не колеблясь, он нажал на курок, выстрелив прямо в затылок рядовому Цоллеру…
— Майор… — одними губами прошептала Шошанна, выбравшись из-под тела рядового и, бросив взволнованный взгляд в сторону проектора, дрожащими ладонями потянулась к пистолету, намереваясь выстрелить в Хельштрома, воспользовавшись его заминкой.
— Убери руку от пистолета, иначе я выстрелю, — приказал Хельштром и поднял свой Вальтер, в этот раз направив дуло в сторону Шошанны.
Понимая, что штурмбаннфюрер не шутит, Шошанна убрала руку от пистолета, сглотнув подступивший к горлу ком и напрягшись всем телом. Осознание собственной беспомощности вынуждало её из последних сил сдерживать подступающие слёзы, не отводя взгляда от лица Хельштрома, в глазах которого не отражалось ничего, кроме льда. Шошанна была почти уверена, что он выстрелит в неё, а потому сидела на полу, напрягшись всем телом, внутренне готовясь к скорой гибели. Однако штурмбаннфюрер не торопился расправляться с ней. Создавалось ощущение, что её убийство вовсе не входило в планы Хельштрома.
— Надо же… А я почти поверил, что ты ничего не задумала, — процедил сквозь зубы Хельштром, делая несколько шагов навстречу Шошанне. — Как часто вы носите с собой оружие, мадемуазель Мимьё? — скривив губы, поинтересовался немец, не отводя пристального взгляда от лица девушки.
— Это для самообороны, — облизнув сухие губы, соврала Шошанна, вновь бросив нетерпеливый и взволнованный взгляд через плечо.
— Какая глупая и неправдоподобная ложь, — поморщив нос, произнёс штурмбаннфюрер и, заметив брошенный в сторону проектора взгляд девушки, спросил: — Что ты задумала? Отвечай живо!
— Нам надо уходить, — понимая, что солгать не удастся, произнесла Шошанна и, заметив вопросительный взгляд штурмбаннфюрера, добавила: — Совсем скоро этот кинотеатр будет объят огнём, и если мы не покинем его, то тоже сгорим.
Услышав слова девушки, Хельштром поражённо замер на месте, неосознанно сильнее сжав ладонью рукоятку пистолета. Осознание того, что за всё время, проведённое с еврейкой, он так и не догадался об её плане, выбило его из колеи. И Хельштром наконец понял, насколько же слепым и наивным идиотом он стал за последнюю неделю. Лже-Эммануэль заставила штурмбаннфюрера потерять бдительность, превратила его в ослеплённого чувствами идиота.
— Ну ты и дрянь… — прошипел Хельштром и, сделав ещё один шаг, направил дуло пистолета прямо в лоб Шошанне, вынудив её судорожно сглотнуть, отведя взгляд в сторону.
— Бежим со мной… Дитер. Те, кто сидят в зале, уже обречены, но мы можем спастись, — используя последний метод, который у неё остался, произнесла Шошанна, пытаясь подобным образом выторговать свою жизнь и не позволить Хельштрому разрушить её планы.
— Я не предам Германию из-за какой-то еврейки! — чуть ли не прорычал Хельштром, едва сдерживаясь, чтобы не нажать на курок.
Хельштром нагло лгал, говоря это. И осознание собственной лжи вызывало в нём ярость. Ярость, подпитанную и взращенную таившимся в глубине души бессилием. Хельштром чётко знал, что ему надо сделать в этой ситуации, — прикончить наглую еврейку и броситься к собравшимся в зале, чтобы предупредить их об опасности, предотвратив тем самым гибель самых значимых людей Германии. Он знал, что от него требует данная Гитлеру присяга. Но выполнить этого не мог. Интересы собственные Хельштром поставил выше интересов Третьего рейха, а чувства, питаемые к лживой еврейке, поставил выше преданности собственной стране…
— Поздно, вы уже её предали, — расхрабрившись, уверенно и твёрдо произнесла Шошанна, в глубине души надеясь, что штурмбаннфюрер всё же не станет стрелять. — В тот самый момент, когда связались с еврейкой… А теперь вы предали Германию во второй раз, убив из-за этой самой еврейки героя СС.
Каждое слово, подобно хлёсткой пощёчине, ударяло Хельштрома, вынуждая его рвано и часто дышать, сжимая и разжимая ладонь на рукоятке пистолета. Каждое слово еврейки было правдой. И как бы ни хотел штурмбаннфюрер оспорить сказанное ею, назвав это чистой воды бредом, он не мог этого сделать. Потому что перед собой Хельштром был честен.
— Ведь ты и меня хотела сжечь с остальными… — неожиданно для Шошанны проговорил немец, вынудив её ещё сильнее напрячься всем телом, вперив в него поражённый и растерянный взгляд.
