Осознание происходящего пришло чуть позже, когда Фредерик набросился на неё, придавив тяжестью своего тела к полу, принявшись резко и грубо рвать на ней чулки, задирая длинную красную юбку платья. Почувствовав руки рядового на своих бёдрах, Шошанна, презрительно скривив лицо, с силой ударила коленом в его живот, высвободившись из-под мужского тела.
Грязно выругавшись под нос, Цоллер невольно схватился ладонью за живот, и Шошанна, не медля ни секунды, бросилась к своей сумочке, вцепившись в неё двумя руками. Однако, стоило ей это сделать, как рядовой вновь набросился на неё сзади, грубо повалив на пол, отчего девушка больно ударилась лицом, до крови прикусив язык.
Резко перевернув Шошанну на спину, Цоллер вперил в её лицо полный ярости и гнева взгляд. Ноздри его широко и часто раздувались, словно у разъярённого быка, глаза налились кровью, а на шее проступили вены. В этот момент Цоллер был опасен, страшен, безумен. И Шошанне понадобилась огромная выдержка, чтобы не закричать и не забиться в истерике.
Девушка вновь попыталась ударить Цоллера, однако он, предвидя подобное, схватил её за ногу, с силой вцепившись в кожу. Несдержанно прошипев, Шошанна потянулась к прижатой собственным бедром к полу сумочке и, достав пистолет, хотела было пустить пулю в обезумевшего рядового, но не успела… Фредерик вцепился в ладонь Шошанны мёртвой хваткой, до хруста сжав ей пальцы, вынудив её скривить лицо в болезненной гримасе. Однако пистолет из рук она не выпустила, наоборот, сильнее сжала его, намереваясь завершить начатое.
Брыкаясь, ударяя Цоллера по животу, бокам, ногам — всему, до чего могла дотянуться — Шошанна пыталась сбить его с толку, вынудив отпустить её руку. Однако Цоллер держался уверенно, игнорируя все попытки девушки повалить его на пол, дезориентировав хотя бы на несколько секунд. Одной ладонью продолжая сжимать ладонь Шошанны, другой он пытался задрать подол её платья, рвано и резко дёргая его вверх.
Наконец, собравшись с силами и сделав над собой усилие, Шошанна резко боднула головой в лицо Фредерика, вынудив его ослабить хватку, несдержанно прошипев сквозь стиснутые зубы и отстранившись от неё. Воспользовавшись подаренными ей секундами форы, девушка нажала на курок. Послышался выстрел, и, открыв глаза, Шошанна увидела перед собой застывшее лицо рядового, во лбу которого зияло пулевое отверстие. Вот только целилась она не в лоб, а в грудь…
Справившись с испугом, Шошанна сбросила с себя тело Цоллера, в ту же секунду встретившись взглядами со стоявшим в коридоре, недалеко от распахнутой двери, штурмбаннфюрером Дитером Хельштромом, что сжимал в руке Вальтер. Взгляд его был холодным, почти мёртвым, а лицо — болезненно бледным. Шошанна впервые видела штурмбаннфюрера в таком виде.
***
Смотреть на Цоллера было для Хельштрома той ещё мукой. Видеть же его лицо на огромном экране казалось настоящей пыткой. Штурмбаннфюрер едва сдерживался, чтобы не заснуть прямо в кинотеатре, прямо на этой чёртовой премьере, которую он ждал меньше всего на свете и которую уже ненавидел всей душой.
Фильм тянулся до невозможности медленно, и Хельштрому всё труднее было сдерживать ленивые и скучающие зевки. Курить хотелось безумно, но ещё сильнее штурмбаннфюреру хотелось повидаться с владелицей кинотеатра…
Хельштром сам не мог до конца понять, что с ним творилось, однако предполагал, что существенную роль в происходящих в нём изменениях сыграла именно еврейка, столь умело скрывающаяся за личиной француженки Эммануэль Мимьё.
Удивительно, он даже имени настоящего её не знал, хотя был знаком с ней не один день.
И тем не менее псевдо-Эммануэль играла в его жизни довольно существенную роль. По крайней мере, последнюю неделю уж точно.
Конечно, первое время Хельштром видел в ней лишь способ развлечься — скоротать время за приятным (для него уж точно) занятием. Однако чем чаще он виделся с ней, тем больше желал новых встреч. Казалось бы, новые «свидания» должны были утолить его жажду, однако они только усиливали её, делая почти нестерпимой. И Хельштрому, дабы подавить настойчивые мысли, приходилось выкурить не один десяток сигарет.
Возвращаясь от Шошанны, Хельштром принимался нетерпеливо расхаживать по своей просторной квартире, изредка садясь в высокое кресло и почти сразу же вставая с него. Создавалось ощущение, что штурмбаннфюрер не находил себе места. И в некотором роде так и было…
Вначале, только встретившись с еврейкой, Хельштром не нашёл её ни красивой, ни обаятельной, ни тем более роскошной. Наоборот, она показалась ему неинтересной и невзрачной — настоящей серой мышью, на которую он бы ни за что не обратил внимания, если бы обстоятельства сложились иначе. Однако, проведя в её обществе некоторое время, Хельштром начал замечать то, что раньше от него было сокрыто.
