Найдя неподалеку источник, он плеснул немного воды ей в лицо. Постепенно краски вернулись к ее коже, и она переложила голову в ложбинку его руки. Легкий ветерок провел по его щеке прядью ее волос, и тонкий аромат проник в ноздри, заставив кровь запульсировать в мозгу. Еще один вздох, трепет длинных ресниц, и она подняла голову, глядя ему в глаза. Первый ошеломленный взгляд непонимания сменился удивленным недоумением. Она что-то сказала ему на языке, которого он не понимал.
– Сейчас все будет в порядке, – рискнул он сказать по-английски.
Ее глаза распахнулись от изумления, а затем от страха.
– Вы американец? – спросила она.
По ее произношению он понял, что она, должно быть, хорошо знакома с английским языком, на котором говорят в его стране.
– Что вы здесь делаете? – спросила она.
И тут она увидела распростертого фон Шаанга.
– Вы убили его! Он мертв?
Феррис, улыбаясь, покачал головой.
– Не повезло, – сказал он. – Я просто ударил его по подбородку. Он ударил меня своим кнутом, а потом, увидев, что я не крестьянин, потянулся за пистолетом. Я должен был что-то сделать, – извинился он полушутя.
Она встала и придвинулась к Феррису, ухватив его за рукав.
– Было бы лучше, если бы вы убили его – лучше для нас всех. О, как бы я хотела сорваться с того обрыва вместе с бедным Ролло! Но вы не можете оставаться здесь. Смотрите, он шевелится. Я боюсь… боюсь, когда он придет в себя…
Феррис не сразу ее понял; глаза его сузились до маленьких щелочек, и он почувствовал, как кровь стучит в висках, как пульсирует непонятная для него ненависть.
– Мадам, – сказал он, – вам больше не нужно его бояться. Небольшой толчок в сторону обрыва, и он окажется внизу вместе с вашей лошадью.
В тишине раздался его негромкий металлический смех. Холодность этого смеха заставила ее отпрянуть от него. Она снова посмотрела ему в лицо и издала слабый стон. Даже когда ее губы разошлись, он отвернулся от нее и направился к беспомощному немцу. В глазах у него помутилось, и он увидел, что все вокруг стало красным.
– Красный-красный-красный, – пробормотал он. – Боже, как у меня болит голова! Все красное. Я должен убить его. Я должен его убить.
Он не успел пройти и половины расстояния до распростертого человека, как на него бросилась маленькая, белолицая фурия. Сквозь красную пелену, которая, казалось, душила его, он почувствовал, как ее пальцы сжались на его руке.
– Красный-красный-красный, – бормотал он.
– Ты с ума сошел? – услышал он ее крик. – Вы хотите убить беспомощного человека?
Красная пелена все плотнее облегала его горло, душила, сдавливала. Он отмахнулся от нее. Еще два шага и он оказался над немцем, его пальцы судорожно сжимались и разжимались. Даже когда он потянулся, чтобы схватить его, он почувствовал, как холодное дуло пистолета прижалось к его виску. Ее голос, теперь уже ясный и спокойный, зазвенел в его ушах.
– Если ты к нему прикоснешься, я тебя убью!
Как тщательно отрегулированный насос начинает работать автоматически, когда вода достигает определенного уровня, так и инстинкты американца телеграфировали каждому нервному центру его тела, что еще один шаг к лежащей фигуре будет означать его конец.
Он приостановился, выпрямился. Красная, удушливая пленка, казалось, растворилась у него на глазах. Тугое удушающее ощущение на шее ослабло. Он отступил назад, испуганно глядя на девушку, в глазах которой горело презрение. Он услышал ее негромкий голос где-то за много миль от себя.
– Возможно, для всех нас было бы лучше, если бы этот человек умер, – говорила она, – но я не могу видеть, как его хладнокровно убивают. Будет лучше, если вы уйдете немедленно, пока он не очнулся. Обещаю, что в этом случае нас будет двое против вас.
Красный цвет уже полностью исчез. Пульсация в мозгу, пульсация шрама на лбу проходила. Он чувствовал сильнейший стыд, всепоглощающее желание убежать. И вот, пока она склонилась над другим мужчиной, он поспешил за угол и вниз по склону, свежий утренний воздух обдувал крупные бисеринки пота, выступившие на его лбу.
Ранняя осенняя гроза, нередкая в этих горах, надвигалась на небо черной пеленой уже ближе к полудню. Феррис в своей комнате на постоялом дворе сидел, положив голову на руки. Он не обращал внимания ни на отдаленные раскаты грома, ни на сгущающиеся сумерки, предвещавшие бурю. В четверть пятого слуга принес свечу и зажег огонь. В течение нескольких минут ее мерцание отбрасывало причудливые тени на стену, а затем угасло. Феррис, казалось, не замечал холода в комнате.
Через два часа слуга, вернувшись с едой, застав американца в задумчивости. К этому времени порывы ветра уже рвали ставни и свистели во фронтонах. Яркие вспышки молний бледными отблесками озаряли полумрак. Мужчина снова раздул огонь, и тот снова метнулся в помещение. Через несколько минут он утих, превратившись в тусклое, угрюмое свечение под слоем полусгоревших дров и мрачного пепла.
