Я вернулся в отделение общей педиатрии. Стефани проводила осмотр в одном из кабинетов, и мне пришлось подождать. Через несколько минут она вышла в сопровождении огромной чернокожей женщины и девочки лет пяти. На девочке было платье в красный горошек. Черная как уголь, тугие мелкие косички и прелестные африканские черты лица. Одной ручонкой она вцепилась в руку Стефани, а другой держала леденец на палочке. На щечке остался след слезинки – лак на черном дереве. На сгибе руки наклеен кружок розового лейкопластыря.
– Ты держалась молодцом, Тоня, – говорила ей Стефани и, увидев меня, беззвучно изобразила губами: «В мой кабинет» и вновь обратилась к девочке.
Я отправился в кабинет. Томик стихов Байрона вернулся на свое место на полке, его позолоченный корешок выделялся на фоне журналов.
Я полистал последний номер «Педиатрикс». Вскоре пришла Стефани и, закрыв за собой дверь, тяжело опустилась в кресло у стола.
– Ну что? Как прошла встреча?
– Прекрасно, если не брать во внимание продолжающуюся недоброжелательность мисс Боттомли.
– Она чем-нибудь помешала?
– Да нет. Все в том же духе. – Я рассказал Стефани о сцене между медсестрой и Чипом. – Пытается заручиться его добрым отношением, но, кажется, вызывает обратное действие. Он считает ее бессовестной подхалимкой, хотя признает, что она хорошо заботится о Кэсси. И его предположения по поводу ее враждебности ко мне, возможно, справедливы – борьба за внимание со стороны важных пациентов.
– Старается привлечь к себе внимание, да? В этом есть что-то от синдрома Мюнхгаузена.
– Да. Кроме того, она все-таки посещала их на дому. Правда, всего пару раз, и довольно давно. Так что мало вероятности, что она могла быть причиной чего-либо. Но давай все-таки присмотримся к ней.
– Уже так и делаю, Алекс. Порасспросила окружающих. В службе сестер о ней самого высокого мнения. Неизменно хорошие отзывы, никаких жалоб. И, насколько мне известно, ничего необычного в течении болезней у ее пациентов не наблюдалось. Но мое предложение остается в силе – если она создает трудности, я ее переведу.
– Дай я попробую установить с ней нормальные отношения. Синди и Чипу она нравится.
– Хотя она и подхалимка?
– Даже при этом. Между прочим. Чип считает, что это относится ко всей клинике. Ему не нравится повышенное внимание к их персонам.
– В чем оно выражается?
– У него нет конкретных примеров, и он особо подчеркнул, что ты ему нравишься. Он просто беспокоится: вдруг что-то в лечении может быть упущено из-за положения его отца. Но главное – он выглядит слишком уставшим. Они оба выглядят так.
– Как будто все мы не устали, – заметила Стефани. – А каково твое первое впечатление от мамы?
– Совсем не то, что я ожидал. Они оба не соответствуют моему представлению. Производят впечатление людей, питающихся в диетическом ресторане, а не в загородном клубе. И совсем не похожи друг на друга. Она очень... думаю, лучше всего подходит слово «простовата». Безыскусна. Особенно для невестки большого босса. Что касается Чипа, он, безусловно, вырос в достатке, но тоже не слишком похож на сына такого папочки.
– Ты имеешь в виду серьгу?
– Серьгу, выбор профессии, вообще его манеру вести себя. Он говорил о том, что в детстве его заставляли быть таким, как все, и он бунтовал. Может быть, женитьба на Синди и есть часть этого бунта. Между ними разница в двенадцать лет. Она была его студенткой?
– Может быть. Не знаю. Это имеет какое-то отношение к синдрому Мюнхгаузена?
– Вообще-то нет. Просто пока я знакомлюсь с обстоятельствами дела. Что касается синдрома Мюнхгаузена, слишком рано серьезно подозревать ее. Она действительно вставляет медицинские словечки, у нее тесное взаимопонимание с Кэсси, почти телепатическая связь. Физическое сходство очень сильно выражено: Кэсси – это Синди в миниатюре. Предполагаю, что этот факт может усилить взаимопонимание.
– Ты хочешь сказать, что, если Синди ненавидит себя, она может перенести это отношение на Кэсси?
– Такое возможно, – ответил я. – Но мне еще далеко до того, чтобы истолковать ее поведение. А Чэд тоже был похож на мать?
– Я видела его мертвым, Алекс. – Она закрыла лицо, потерла глаза и взглянула на меня: – Помню лишь, что он был прелестный мальчик. Но серый, как статуя херувима где-нибудь в парке. По правде говоря, я старалась не смотреть на него. – Она подняла кофейную чашечку так, как будто была готова швырнуть ее. – Господи, какой это ужас. Пришлось нести его вниз, в морг. Служебный лифт застрял. Я стояла с этим свертком. Ждала. Люди проходили мимо меня, болтали. Мне хотелось кричать. Наконец я пошла к лифтам для посетителей и спустилась вниз вместе с незнакомыми людьми. Пациентами, родителями. Я старалась не смотреть на них, чтобы они не догадались, что я держу на руках.
Мы помолчали. Затем она проговорила:
– Эспрессо. – Нагнулась над маленьким черным аппаратом и включила его. Загорелся красный огонек. – Загружен и готов к работе. Давай смоем наши заботы кофеином. Ах да, я должна дать тебе список. Взяв со стола лист бумаги, она передала его мне. Список из десяти статей.
– Спасибо.
