— Кто-то, кто делится с Кэсси инсулином? — Стефани покачала головой. — В самом начале, при исследовании обмена, веществ у Кэсси, мы проверили обоих — и Чипа, и Синди. Все в норме.
— Что ж, хорошо, — проговорил я, — просто повезло, что удалось это обнаружить.
Стефани остановилась и поцеловала меня в щеку.
— Я ценю твои замечания, Алекс. Я так рада, что имею дело с биохимией, иначе рискую потерять из виду другие возможности.
Вернувшись на цокольный этаж, я поинтересовался у охранника, где находится отдел кадров. Он осмотрел меня с головы до ног и ответил, что прямо здесь, на этом этаже.
Оказалось, нужный мне отдел располагался там же, где и раньше. Две женщины сидели за пишущими машинками, третья раскладывала бумаги по папкам. Она и подошла ко мне. Соломенного цвета волосы, остренькое личико, лет под шестьдесят. Под карточкой-пропуском висел круглый, показавшийся мне самодельным, значок, на котором была прикреплена фотография большой лохматой овчарки. Я объяснил, что хочу послать открытку с выражением сочувствия вдове доктора Лоренса Эшмора, и попросил его домашний адрес.
— О да, это ужасно, не правда ли? Что происходит с этим заведением?! — сказала она прокуренным голосом и пролистала папку размером с небольшой городской телефонный справочник. — Вот, пожалуйста, доктор. Норт-Виттиер-драйв в Беверли-Хиллз. — Она назвала улицу в 900-м квартале.
Северная сторона Беверли-Хиллз — район лучших земельных участков, 900-й квартал расположен прямо над бульваром Сансет. Лучший из лучших. Ясно, что Эшмор жил на средства намного бо́льшие, чем субсидии на научную работу.
Служащая вздохнула:
— Бедняга. Это говорит о том, что безопасность купить нельзя.
— Да, согласен.
— Хотя как сказать…
Мы обменялись понимающими улыбками.
— Милая собачка, — заметил я, указывая на значок.
Женщина расцвела:
— Это моя драгоценность — мой чемпион. Я развожу староанглийскую породу за их характер и работоспособность.
— Это, наверное, интересно.
— Больше чем интересно. Животные отдают нам все, ничего не ожидая в ответ. Мы могли бы кое-чему поучиться у них.
Я кивнул.
— Еще один вопрос. С доктором Эшмором работал некто Д. Кент Херберт. Медицинский персонал хотел бы сообщить ему о благотворительном фонде, установленном клиникой в честь доктора Эшмора, но его не могут разыскать. Мне дали поручение связаться с ним, но я не уверен даже, продолжает ли он работать у нас, поэтому, если у вас есть его адрес, я был бы вам весьма благодарен.
— Херберт. Гм. Значит, вы полагаете, он ушел из клиники?
— Не знаю. Мне кажется, в январе и феврале его фамилия еще была в списках на зарплату, если это вам поможет.
— Возможно. Херберт… Надо посмотреть.
Подойдя к своему столу, женщина сняла с полки другую толстую папку.
— Херберт, Херберт, Херберт… Ну вот, здесь есть парочка Хербертов, но, кажется, оба они вам не подойдут. Роланд Херберт из пищеблока и Дон Херберт из токсикологии.
— Скорее всего, это Дон. Доктор Эшмор специализировался именно в токсикологии.
Служащая поморщилась:
— Дон — это женское имя. Мне казалось, вы разыскивали мужчину.
Я беспомощно пожал плечами:
— Вероятно, какая-то путаница. Врач, сообщивший мне это имя, не знал лично Херберта, поэтому мы оба решили, что это мужчина. Прошу извинения за мужской шовинизм.
— О, не беспокойтесь из-за такой ерунды, — воскликнула служащая. — Я в эти дела не ввязываюсь.
— А есть ли у этой Дон средний инициал К?
Она посмотрела в документы:
— Да, есть.
— Ну, тогда это она. Меня просили разыскать Д. Кент Херберт. А какая у нее должность?
— Хм, пять тридцать три А — сейчас посмотрю… — Она пролистала страницы еще одной книги. — Похоже, она была ассистентом по научной работе. Первая степень.
— Она случайно не перешла в другое отделение?
Посмотрев еще в одной папке, женщина ответила:
— Нет. Похоже, она уволилась.
— Гм… А у вас есть ее адрес?
— Нет, ничего. Мы выбрасываем личные дела через тридцать дней с момента ухода — у нас серьезная проблема с помещениями.
— Когда именно она уволилась?
— Это я могу вам сказать. — Она перелистнула несколько страниц и указала на непонятную для меня кодированную запись. — Вот здесь. Вы правы — в феврале она еще работала. Но это был ее последний месяц здесь — она предупредила об уходе пятнадцатого, и официально вычеркнута из списка на зарплату двадцать восьмого.
— Пятнадцатого, — повторил я. На следующий день после того, как она взяла историю болезни Чэда Джонса.
— Да. Посмотрите: два тире пятнадцать.
Я покрутился в отделе кадров еще несколько минут, слушая рассказ о ее собаках. Но думал я о двуногих созданиях.
В 3.45 пополудни я покинул автостоянку. В нескольких футах от выезда полицейский на мотоцикле выписывал какой-то медсестре квитанцию на штраф за нарушение правил перехода улицы. Медсестра казалась разъяренной; лицо полицейского напоминало пустой бланк.
