Дьяволы полностью

— Твоё предложение не лишено… значительных соблазнов. Признаю, я амбициозен, или по крайней мере был амбициозным… — Бальтазару пришлось сдержать отрыжку. — Но есть ещё этот неприятный вопрос с папским связыванием.

— Которое наложил ребёнок?

— Я наблюдал за процедурой и смеялся.

— Но она эффективна?

— С тех пор я смеялся редко, если вообще смеялся.

— Возможно, мы вместе найдём способ его разорвать и посмеёмся последними.

Бальтазар облизнул губы:

— Сама Шаксеп оказалась на это не способна.

— Ты связал герцогиню Ада? — он не стал упоминать, что не столько связал демона, сколько позвал, а затем очень вежливо попросил, но получал слишком много удовольствия от искры уважения Евдоксии в украденных глазах Северы. — Ты — более отважный практик, чем я осмеливалась представить.

— Эти слова, сказанные таким отважным практиком, как ты, я буду беречь. Было время, когда я бы с радостью ухватился за твоё предложение, но… правда в том… — Бальтазар осознал то, что никогда бы не счёл возможным. — Я больше не желаю освобождения.

— Ты предпочитаешь… оставаться рабом?

— Я… окольным и, надо признать, крайне неприятным путём… оказался на службе у Самого второго пришествия Спаситель.

— Ты действительно в это веришь?

— Я человек науки. Я изучил доказательства. — Бальтазар пожал плечами. — Какое же более важное место мог найти амбициозный маг?

В глубине души он, вероятно, осознавал, что все мужчины, с которыми Евдоксия прежде связывала себя — четыре мужа и четыре сына — не слишком преуспели. Но была, даже если он никогда не признался ей, даже себе, ещё одна веская причина остаться в часовне Святой Целесообразности — чувство почти удушающего разочарования при мысли о том, что ему никогда больше не доведётся столкнуться с Баптистой в эпоху его грандиозных триумфов. Он бы не стал её особенно винить, если бы Евдоксия поразила его молнией во второй раз, но она лишь задумчиво сжала губы:

— Ты сделал три вещи, которые мужчины почти никогда не делают. Впечатлил меня, заинтересовал меня… и отверг меня.

— Надеюсь, я никого не обидел. — не отрывая от неё взгляда, он поклонился. — И мы расстанемся по-хорошему.

— По-хорошему — это, пожалуй, чересчур сильно сказано. — она попятилась к дальней двери, разорванный подол платья шуршал по рунам, которые начертало её прошлое «я». — Но живыми? Разумеется.

Она замерла в тени, и на мгновение Бальтазар был уверен, что воздух вот-вот взорвётся пламенем.

— Нам стоит повторить это, — сказала она.

Он улыбнулся:

— Я буду считать часы.

— Спаситель наша… — выдохнул брат Диас. Висячие сады перед Атенеем, чья красота ещё несколько недель назад напоминала ему рай, превратились в адскую сцену, которую не осмелились бы представить даже мастера живописи Святого Города. Даже если бы ураган пронёсся по горящей бойне, он не оставил бы после себя большего хаоса: изуродованные конечности, мёртвые стражники и непостижимая мешанина внутренностей, разбросанных густо, словно осенние листья, блестящих в мерцающем пламени горящей растительности.

Спаситель милосердная, одна из величественных пальм была украшена капающими внутренностями.

— …одесную Бога… — прошептал он. Задняя часть ужаса — обезглавленная змея размером с башню, чудовище-арлекин, склеенное из всех ярких шкур животных, которые когда-то, должно быть, выставлялись в императорском зверинце, всё ещё зажато между двумя деревьями, извиваясь, словно разрубленный пополам червь, разбрызгивая кровь. Это, без сомнения, было худшей из мерзостей, когда-либо сотворённых. Пока ошеломлённый взгляд не упал на переднюю часть — разорванный и кровоточащий паукообразный мешок рогатой плоти с густыми извивающимися, деформированными конечностями, окружавшими жопорот, только что целиком проглотивший Виггу. — Хотя дыхание смерти уже настигло нас… — прошептал брат Диас, — Не убоюсь я.

Существо катилось, рыгало, рвалось к нему и Баптисте, разматывая за собой огромный клубок изуродованных внутренностей, волоча своё растерзанное тело с ужасающей скоростью, перебирая нижними конечностями, в то время как верхние вытягивались вперёд. Пасть раскрылась, обнажив кладезь окровавленных зубов.

Брат Диас оттолкнул Баптисту назад, выступил перед ней, вытащил из-за воротника флакон крови святой Беатрикс и сжал его в кулаке. Ничего лучшего у него не было.

— Знаю, я всего лишь слабый сосуд, — прошипел он, уже не произнося слова машинально, а вкладывая в них всю душу, — Но наполни меня своим светом.

Чудовищное скопление остатков пробиралось к нему, раздутые останки протекали на швах, глаза закатывались, уши дёргались, конечности плясали.

— Избавь меня от зла, чтобы я мог жить добродетелями Твоими! Чтобы я мог творить дело Твоё!

Он чувствовал зловонное дыхание твари. Нос был полон могильного смрада. Вот она, смерть, и смерть совершенно ужасная, и терять было нечего.

— Избавь меня от зла! — прорычал он, прищурившись и сжимая флакон так крепко, что тот врезался ему в ладонь. — Сейчас или, нахер, уже никогда!

Словно оттолкнувшись от невидимой стены, тварь резко остановилась.