Дьяволы полностью

Бальтазар даже не понимал, зачем он вообще пробирается по лужам. Его сапоги промокли, каждый шаг сопровождался мокрым хлюпаньем. Его отвратительная грубая ряса была забрызгана грязью до пояса. Одеяние паломника, как и многое другое, что производила Церковь, и функционально малополезно, и эстетически несостоятельно, не говоря про унижение, заставляющее казаться таким же, как все остальные — заблуждение, которое он стремился исправить с самого детства. Когда он думал о своей комнате, полной чудесных облачений, пентаграмм из нитей драгоценных металлов… О, а передник со всеми этими маленькими зеркальцами для отпугивания демонических сил! Он чувствовал желание плакать. Хотя, с тех пор, как его осудили за преступления против творчества и свободомыслия, а также за увеличение суммы человеческих знаний, он чувствовал позывы к слезам почти постоянно.

Конечно, никто бы не заметил, если бы он заплакал. Во-первых, потому что серпантин, по которому их так называемая Благословенная Компания поднималась в горы, был усеян предательской моросью и требовал постоянного внимания; во-вторых, потому что его невольные спутники из часовни Святой Целесообразности были кликой эгоцентричных человеконенавистнических монстров, которых не заботил ничей комфорт, кроме своего собственного; и в-третьих, потому что его слезы были бы мгновенно уничтожены мелким дождем, который поливал мрачную процессию паломников в течение нескольких дней, превращая и без того неуверенную опору под ногами в липкое месиво.

Он никогда не был любителем пеших прогулок, выбирая в основном носилки, если ему действительно приходилось выходить из дома. Молитва также никогда не входила в число его основных интересов. Он, конечно, полагал за истину теорию о существовании бога, но как маг, они никогда не ладили. Он полагал истинным существование коз, но не желал никакого взаимодействия с ними. Поэтому, можно сказать, что паломничество было для него весьма утомительным.

На самом деле — если учесть пение, аплодисменты, грязь, волдыри, чрезмерное самодовольство, подавляющее лицемерие, грязь, дождь, бесконечные проповеди, отвратительную смесь гимнов и крестных ходов, отвратительные помои, подаваемые из общего котла, грязь, постоянно беспокоящую, часто оскорбительную и порой отвратительную компанию, и, конечно же, всегда грязь — всё это было скорее странствием в ад, чем в рай.

Унижение! Что он, Бальтазар Шам Ивам Дракси, светило общества некромантов, должен был оказаться втиснутым в эту процессию слабоумных, в это грязное хождение из ниоткуда в никуда, этот невесёлый марш к физическому дискомфорту, духовному разочарованию и интеллектуальному обнищанию. Он уловил скорбный звон колокола впереди, дождь приглушил звуки. Возможно, это — похоронный звон по его усопшим надеждам и мечтам.

— Давайте поторопимся, — проворчал Якоб из Торна, нахмурившись, и его жидкие пегие волосы прилипли к голове, похожей на кирку с кучей шрамов. Он упрямо решил выжать максимум боли из каждого шага, чтобы мужественно всё преодолеть.

— Сам торопись, бессмертный болван, — пробормотал Бальтазар, правда убедившись, что рыцарь ушёл далеко за пределы слышимости.

— Тебе стоит говорить ещё тише, — пробормотал барон Рикард, наклонившись достаточно близко, чтобы Бальтазар мог почувствовать холод его дыхания даже в горном воздухе. — Его ручная эльфийка, вероятно, где-то среди нас. Пусть у неё и подрезали одно ухо, но она ничего не упускает.

— Мудрый совет, — пробормотал Бальтазар, подозрительно оглядываясь. Вампир казался немного моложе и более довольным собой с каждым днем, и теперь имел вид крепкого и красивого аристократа лет шестидесяти с небольшим. Когда-то свисающие складки кожи натянулись вокруг благородной линии подбородка, тёмные волосы начали проступать в серебре бороды. — Кто-то явно потакал своим особым аппетитам.

Барон сверкнул ухмылкой извиняющегося-но-не-совсем избалованного наследника, пойманного за шашнями со служанкой:

— Это так очевидно?

— Я заметил предательские булавочные уколы на шеях нескольких членов Компании, и люди, как правило, не молодеют.

— Ну… — Рикард понизил голос до интимного мурлыканья. — Я вампир. Пить кровь для меня совершенно естественно. Но я очень аккуратен, когда обедаю в последнее время, уверяю. В его лёгкой улыбке показался лишь призрачный намёк на клыки. — Я беру только излишки.

— Эгоистичное оправдание каждого грабителя, работорговца, бандита и тирана на протяжении всей истории.

— Воистину образцы для подражания на все времена. Я вряд ли бы ожидал, что выдающийся представитель твоей профессии будет возражать против небольшой… — вампир оглянулся на шеренгу паломников, поднимающихся по крутой тропе под ними, — Разумной эксплуатации скота.

— Пока я не замечаю никаких отверстий от клыков на своем собственном горле, почему бы и нет?