— Что благороднее: передать деньги через посредников или сразу нуждающимся?
— Так я всегда и говорила. — Алекс улыбнулась, но быстро стала серьезной. — Значит… они уплыли?
— Видел их корабль из вашего окна. — Еще одна белая полоска на темном море. — Уговорил Якоба передать письмо.
— Наконец-то отправил!
— Коротко матери. Рассказал, где я. Чем все закончилось.
— Что она подумает, узнав, что ты капеллан императрицы?
Отец Диас задумался, затем поднял брови:
— Знаешь… Мне все равно.
Алекс смотрела на витраж.
— Жаль… что мы не смогли помочь им больше.
— Можем молиться об их искуплении. — Он понизил голос. — И о своем.
— Значит, они еще не потеряны?
— Не верю. Даже если они верят. Кто без греха?
— Уж я-то точно нет. — Алекс нахмурилась, затем схватилась за голову. — Что я, блять, знаю об управлении Империей?
Брат Диас осудил бы грубость, но отец Диас берег осуждение для важных моментов.
— Императрице не нужно управлять. Ее дело — выбирать тех, кто будет управлять. По-моему, Ваше Сияние уже сделало отличный выбор. — Он потрогал флакон под рясой. — Буду молиться Святой Беатрикс, чтобы она направляла вашу руку.
— Удивлена, что все еще молишься ей. После всего.
— Теперь больше! Она же помогла. Сколько раз мы были на краю? И вот мы здесь, сильнее после испытаний, на месте, где можем делать добро. Разве не видишь в этом руку божественную…
— Божественную? — Алекс скептически подняла бровь. — Святая Беатрикс не спасла нас в таверне. Спас оборотень. Помнишь?
Отец Диас сглотнул, сердце болезненно екнуло.
— Трудно забыть.
— В монастыре нас спас некромант, а не она.
Он вспомнил яму с чумными, холодный пот по спине.
— Еще один яркий момент.
— Святая Беатрикс не прыгнула в Пламя Святой Наталии. Это сделал проклятый рыцарь.
— Признаю…
— На корабле, в пустошах, в секретных ходах дворца — это она рисковала за меня? Нет. — Голос дрогнул. — Враг Бога... якобы.
Отец Диас обдумал сказанное.
— В теологии я не силен. Больше числами занимался. Но… может, оборотень, некромант, проклятый рыцарь и другие враги Бога — лишь инструменты Святой Беатрикс?
— Святая послала демонов, чтобы сделать из воровки императрицу?
— Если кратко… — Он отпустил флакон и пожал плечами. — Похоже, так оно и есть.
Четвертого числа месяца Щедрости мать Беккерт прибыла на аудиенцию к Ее Святейшеству Папе раньше срока.
— Да смилуется Бог над их душами, — пробормотала она, осеняя себя кругом, когда карету потрясла процессия рыдающих флагеллантов. Их спины были иссечены кнутами, лица залиты экстатическими слезами, а над головами развевалось знамя с единственным словом: «Кайтесь». Уточнять, в чем именно, не требовалось.
Разве не все мы грешны?
Дверца кареты распахнулась, и внутрь ворвался гам молитв, торговых криков, мольб о милостыне... и смрад ладана, переполненных стоков и ближнего рыбного рынка. Вслед за этим внутрь вскарабкался молодой человек: высокий, стройный, одетый с вызывающей роскошью и… невероятно красивый.
Мать Беккерт не доверяла красавцам. Они слишком привыкли выходить сухими из воды.
— Прошу прощения, — его акцент выдавал богача, но, как ей показалось, приобретенный, а не врожденный. — Не ожидал, что карета общая.
— Знаете Церковь, — ответила мать Беккерт. — Вечно экономит.
Он сел напротив, вытирая пот со лба, и карета поползла вперед со скоростью улитки — быстрее в Святом Городе было не проехать.
— Вы тоже во Дворец Небесный?
— Говорят, все туда едут, — пожала плечами мать Беккерт, — осознают они это или нет.
— Надеюсь, не опоздаем. Улицы кишат!
— Толпы в честь Дня Святой Тавифы. С амвонов зачитывают список ее официально признанных чудес. — Она махнула рукой. — Но это Святой Город. Здесь каждый день это день какого-нибудь святого, а опоздания учтены в расписании.
— Вы знаете здешние порядки?
— Знавала. — Она поморщилась, будто уловила дурной запах. В Святом Городе он был всегда, особенно в летний зной. — Разонравилось.
— А теперь снова понравилось?
— Категорически нет. — Она смотрела в окно на изнывающую от жары толпу. — Кардиналы… эти так называемые Спасенные. Превратили город в самое нечестивое место под Богом.
Колокола к полуденной молитве загудели над городом: сначала ленивые звоны у придорожных часовен, затем дисгармоничный гвалт. Каждая церковь и собор яростно били в набат, соревнуясь за паломников. Словно гигантская машина для выжимания денег из верующих.
Красавец расстегнул ворот рубахи, нервно нарушая тишину:
— Даже для этого сезона жарко.
Мать Беккерт провела жизнь в тишине и крайностях температур. Несла слово Спасительницы в глухие уголки мира: в джунгли Африки, в вечные снега Норвегии, даже в Новгород, где купалась в ледяной реке к изумлению местных, требуя еще льда. Жара очищала тело, холод оттачивал разум. Чем больше невзгод — тем чище вера.
— Я привыкла к суровому климату, — сказала она.
— О? Откуда вы прибыли?
— Из Англии.
— Сочувствую.
— Не вините их, они не ведают, что творят. А вы?
— Из Александрии.
— Не похожи на александрийца.
Он улыбнулся, сверкнув серебряным зубом.
— Я помесь. Ни у кого из прадедов не было общей родины. Я отовсюду и ниоткуда.
