— И чем занимается человек отовсюду и ниоткуда?
— Понемногу всем. — Он протянул руку с аккуратно подпиленными ногтями. — Меня зовут Карузо.
Она посмотрела на его руку, потом на улыбку. Наверняка он считал себя уникальным. Как и все. Но она видела его суть. Люди одинаковы, если снять внешние слои.
— Полагаю, у вас есть и другие имена?
Улыбка стала шире.
— Когда требуется.
Она крепко сжала его руку.
— Для всех я — мать Беккерт.
— Немка?
— Если вывернуть мои кишки, на них будет штамп «Сделано в Швабии».
— Как лучшие доспехи.
— Но из материала покрепче.
— Надеюсь, ваши внутренности не выставят на показ!
Мать Беккерт фыркнула и отвернулась к окну.
— Посмотрим.
Карета проползла через узкую площадь, жаркую как печь, шумную как бойня и вонючую как сортир. С одной стороны — крашеный загон с лицензированными нищими и платформа для наказаний, где дети жгли соломенные чучела эльфов под одобрительные крики толпы. С другой — толпились проститутки, подставляя накрашенные губы и обгоревшие на солнце тела полуденному зною.
— Не думала, что возможно, — пробормотала она, — но проституток здесь стало еще больше.
— Вы осуждаете их? — спросил он с легкой усмешкой.
Возможно, он просто ошибся. А может, издевался. Мать Беккерт давно отбросила тщеславие, но насмешка над священником это насмешка над Верой, а над Верой это насмешка над Богом. Это требовалось пресечь. Она уставилась ему в глаза, не моргая.
Так же, как когда-то смотрела на обвиняемых, будто уже видя правду внутри.
— Моя мать была проституткой, — сказала она. — Очень хорошей, по слухам. И очень хорошей матерью. Глупо судить человека лишь по профессии. Как оспа на больном чумой, проститутки лишь симптом, а не болезнь. Они лишь отвечают спросу. Меня пугает масштаб этого спроса, этой болезни. Особенно здесь, в Святом Городе, среди руин Карфагена, под сенью тысяч церквей, под звон их колоколов, где все взоры должны быть обращены к небесам. — Она наклонилась к нему, не отводя взгляда. — Скажите, маэстро Карузо… Какой грех Спаситель не может простить?
Он заерзал, что говорило о его стойкости. Большинство бы уже извинились и замолчали.
— Признаю, я не теолог…
— Человек, который занимается всем понемногу, должен быть и теологом, не так ли? Спаситель прощает любой искренне раскаянный грех. Значит, непростительно лишь одно — ложь. — Она оскалилась. — Лицемерие, маэстро Карузо. Притворство, что ты лучше, благороднее, святее, чем есть… Это худшая ложь. Вот что я осуждаю.
Она выдержала паузу, давая понять: насмешкам места нет.
— Теперь скажите. Что привело человека отовсюду и ниоткуда в Святой Город? — Хотя догадки у нее уже были.
— О, ну… — Он достал письмо с алой печатью, оттиснутой скрещенными ключами Папства. — Меня вызвала Ее Святейшество.
— Ваша встреча назначена с Ее Святейшеством, — сказала мать Беккерт, — но примет вас кардинал Жижка.
— Глава Земной Курии? — Он заморгал, смесь страха и азарта в глазах. Страха больше, чем если бы встречался с самой Папой, что говорило о многом и ничего хорошего. — В письме сказано, что я кого-то заменяю, но… не указано кого.
— Жижка обожает загадки.
— Вы знакомы с ее преосвященством?
— С детства. В семинарии жили в одной келье.
— Значит, вы подруги?
Мать Беккерт хрипло рассмеялась.
— Мы ненавидели друг друга с первой встречи. И восхищались. Потому что каждая — противоположность другой. Но знали: Церкви нужны обе. Жижка как море. Ненасытная, вечно меняющаяся, коварная, как приливы. Если принципы мешают, она создаст новые.
Карузо сглотнул. Его шокировала такая беспечная критика самой влиятельной женщины Европы.
— Она политик, полагаю…
— Ее благословение и проклятие.
— А вы другая?
Она впилась в него взглядом, как когда-то в осужденных, объявляя приговор.
— Я — скала, о которую разбиваются волны. В этом мое благословение. — Она глубоко вдохнула. — И проклятие.
— Но море со временем точит скалу.
— О, я знаю. Жижка вызвала и меня. — Она достала свое письмо. — Как замену.
— Кого? — В голосе Карузо прорвался грубоватый немецкий акцент.
— Она не сказала. Но догадываюсь. Она хочет вернуть мне старый приход. Часовню в Небесном Дворце.
Карузо нахмурился.
— Сомневаюсь, что часовне нужны мои таланты.
— Возможно, вы удивитесь. — Мать Беккерт замедлилась, словно имя делало неизбежным то, чего она боялась. — Это Тринадцатая Часовня.
— Но в Небесном Дворце двенадцать часовен, по числу Добродетелей!
Мать Беккерт усмехнулась, от того, что он попал в точку.
— Вы, маэстро Карузо, кое-что знаете. Но о добродетелях… — Она посмотрела на толпу за окном: паломников, проституток. — Вам еще многому предстоит научиться.
