Die Kante und das Kind полностью

Гигант посмотрел в окно, продолжая плакать. Слёзы обжигающими ручьями текли по вискам, затекая в уши и встречаясь на затылке…

На улице шёл дождь. Сверкала молния. Гром, кажется, гремел прямо над домом, но высоко-высоко…

4

На улице уже давно наступила ночь. Он так и не встал. Он хотел включить ночник, но не хотел нарушать состояние, достигнутое им, при положении лёжа и смотря в потолок, изредка в окно.

Она варила уже шестую кружку кофе. Крепкого, растворимого кофе. Вроде, она заваривала пять глубоких чайных ложек… «…и как она способна пить настолько крепкий напиток такими дозами…».

Мамона прислушался.

Из гостиной, тихо, наверное, на 25% громкости, играла «Rundgang um die transzendentale Saule der Singularitat». Любимая композиция Гиганта, которая выручала в трудные моменты, не поддающиеся хоть какому-нибудь исправлению даже руке Вагнера или Бетховена.

«Этот эмбиент… среди собратьев из дисторшна… а что играло до этого?». Мамона слышал в начале предыдущей композиции пронзительный, нарастающий писк.

«Должно быть это была Unsuccessfully Coping with the Natural Beauty of Infidelity. Да, вероятнее всего… а у неё хороший вкус» – думал про себя Мамона, ощущая, как нагревается его голова, а по спине, свернувшись в каштаны, катаются три десятка маленьких ежей.

Ему почему-то становилось стыдно, когда он думал о ней в оценивающем тоне. Он заключил, где-то 15 дней назад, что она либо заслуживает исключительно положительной оценки, либо не заслуживает её вообще… от такого, как он.

Гигант не знал, за что она так поступила с ним ровно 33 дня назад. С её слов, он что-то сделал с ней. Что-то испортил. Испортил так сильно, что уже ничего не исправить… и испортил он это с тем же аппетитом, с каким она «выдавила» из него семя, вперемешку с кровью. Мамона пытался, напрягал память до боли в солнечном сплетении, но никак не мог вспомнить, что же он сделал, чтобы заслужить такое.

Она весь месяц помыкает им, эксплуатирует… и несмотря на всю боль, сдавленную и проглоченную злость, несмотря на все слёзы и сгрызённые – от истерики, – в кровь ногти, Мамона чувствовал, что заслуживает этого…

…Гигант затаил дыхание. Он услышал, как она что-то мурлычет себе под нос.

«О Падшие… её голос стал чуть выше и как же он прекрасен!.. Всё ещё!!!».

Этот тон в одночасье смыл с Гиганта все травмирующие размышления. Он не мог разобрать слов, но оно ему и не нужно было. Просто этот тон… Пусть до его ушей доходит только он, сливаясь с ветром на улице, который щекочет его тело. Вместе с голосом…

…Гигант облизнул губы и закусил нижнюю. Затылок внезапно потяжелел, только его хозяин задумал подняться. Он хотел посмотреть на неё, когда она напевает. Несмотря на каштановых ежей, жар, страх и выжженное в мозжечке чувство стыда, он хотел этого. Хотел посмотреть и может быть застать. Застать её в добром положении духа. Ведь она была такой, в некоторые из этих тридцати трёх дней, добровольно-принудительного заточения…

Композиция всё ещё играла. Мамона мысленно благодарил всех Падших планеты, что кровать в спальне его умершей матери не скрипит… Постояв прямо и смотря в окно несколько секунд, Гигант тихо выдохнул, и обойдя кровать, подкрался к дверному проёму.

Он высунулся лишь одним глазом и увидел её. Она буквально светилась в темноте, как будто состояла только из фосфора и… стали. Сталь, которая отблёскивала в глазах, от её кожи. Этой сталью можно было убить, если бы в одной из рук, была её заточенная, двоюродная сестра.

Она что-то… судя по движениям рук… «…что-то вышивала?». Гигант, кажется, не заметил, как перестал дышать. «Чем-то подобным она, по-моему, и занималась…».

Композиция неожиданно закончилась и на её месте заиграло… Гигант не успел распознать, что именно он услышал. Правая стопа заскользила, и он рухнул, ударившись виском о пол…

Она же вскочила и обернулась так резко, что в груди у Гиганта вмиг похолодело. Поджав губы, она в четыре шага настигла его и пнула в нос.

Мамона взвыл и начал хило барахтаться. Адская боль ослепила его. Заблокированный проход кислороду, посеял первые семена паники.

Мамона почти перешёл на вопль, чувствуя, как ладони наполняются кровью… и тут, он увидел в её руке пистолет.

– Ну что ж, ёбанное ты животное, – она присела. Мамона замер в испуге, забыв про кровь, – теперь ты как следует выспишься…

…Сказала она и трижды ударила мамонтёнка пистолетом по голове.

5

Прошло 18 дней.

Мамона чувствовал себя Полом Шелдоном. «Вроде, в романе «Мизери», главного героя звали так…».