Наш лагерь помещается на широкой поросшей травой полянке и напоминает небольшую деревню из хрустящих белой парусиной палаток, расставленных по отдельности для добровольцев, персонала и солдат. Над кухонными очагами рядом со столовой под навесом поднимается дымок, на покрытой росой пышной траве пасется скот.
Бависпе – самый обыкновенный крошечный и бедный мексиканский городок, с замусоренными улицами и топкой грязью по обочинам. Во дворах ходят куры, лают собаки, из-за задернутых занавесок и прикрытых ставен на меня посматривают люди. Горожане уже привыкли видеть меня на улицах с камерой, но еще осторожничают. Хорошенькая девушка метет проулок на дальнем конце площади, но, завидев меня, смущается и быстро юркает в какую-то дверь.
Местные мужчины в серапе [35] и женщины в ярких платьях и платках устанавливают на площади столы и сгружают с ослов и мулов корзины. Я вспомнил, что сегодня суббота, значит, они приехали торговать на рынке. Сделал несколько кадров приготовлений. Я обратил внимание, что мужчины ведут себя дружелюбно и стараются помочь, а вот женщина, когда я нацелил на нее объектив, выразительно погрозила мне палкой.
На площади высится огромная, вычурно украшенная церковь необожженного кирпича. Построенная в прошлом веке францисканцами-миссионерами или, вернее, рабами-индейцами, которых сгоняли на строительство, она мрачно нависает над крохотным городишком. Внутри холодно и темно, свет идет только от стенных канделябров. Я слышу, что священник служит утреннюю мессу, но в тусклом свете не могу его разглядеть. Человека, который отправил здешних юных девушек работать проститутками в приграничные города, я еще не видел, и вот теперь сижу на одной из задних скамей, жду, когда глаза привыкнут. В низком, монотонно произносящем слова богослужения голосе, эхом отдающемся от стен, в тусклом мерцании свечей было что-то завораживающее, и я, должно быть, задремал. Внезапно кто-то скользнул на скамью рядом со мной. Это Хесус, он тяжело дышал.
– Идемте со мной, сеньор Нед, – прошептал он со значением.
– Что случилось, малыш?
– Они поймали апача. Настоящего дикого апача.
Следом за мальчишкой я поспешно вышел из церкви. На другом конце площади столпились люди. Мы с трудом протолкались вперед, и глазам моим открылось зрелище, какого я никогда еще не видел. Индейская девочка, на вид тринадцати или четырнадцати лет, веревкой привязана к коновязи перед входом в тюрьму. Она сидела на корточках прямо в грязи, злобно сверкая глазами сквозь упавшие на лицо отчаянно спутанные волосы. Рядом валялись опрокинутое ведро и несколько тамалей, которые, как видно, ей бросали. Ни один даже не надкушен. Девочка казалась липкой от грязи, пота и крови, одета в мятую мужскую рубашку и высокие мокасины. И даже там, где я стоял, чувствовался ее запах.
– Видите, сеньор Нед? – тихим от удивления голосом проговорил Хесус. – А пачка. Настоящая, дикая. Ее затравил собаками старый охотник-гринго.
– Зачем ее привязали к коновязи? – спросил я.
– Потому что она очень опасная, – ответил мальчишка.
– Побойся Бога, она всего лишь девчонка.
– Она искусала одного из здешних мальчишек, – настаивал Хесус. – Чуть не до смерти. Вам надо ее сфотографировать.
Эти слова вывели меня из оцепенения.
– Точно. Ты прав, малыш.
Когда я смотрю в видоискатель моей камеры, меня охватывает странное чувство – азарт, возбуждение и одновременно с этим сосредоточенность и успокоение. Вот и сейчас, когда я стал смотреть на происходящее с точки зрения дела, девочка тут же превратилась для меня в объект, который нужно запечатлеть на фотографии, перестала быть вызывающим жалость страдающим человеческим существом. Я сделал несколько снимков в разных ракурсах и начал придвигаться ближе. Толпа возбужденно загудела.
– Осторожно, сеньор Нед! – к рикнул Хесус. – Ближе не подходите. Она очень опасная.
Глаза девочки пристально следили за мной из-под нависших волос, из горла вырвался звук, похожий на предупреждающее рычание.
– Все хорошо, – сказал я ей. – Я не причиню тебе вреда.
Толпа расступилась, и ко мне подошел шериф – грузный человек с пышными черными усами. За ним семенил доктор – тощий и субтильный, в черном костюме в облипочку и с черным докторским чемоданчиком в руке.
– Что вы тут делаете, молодой человек? – с просил меня шериф.
– Фотографирую, сэр, – ответил я. – Я тут с экспедицией.
– Я должен просить вас отойти, – заявил он. – Девочка опасна. В сущности, это дикое животное.
– Да, сэр. Я так и понял.
Кто-то привел из церкви падре. Он оказался моложе, чем я предполагал, закутан в свое черное пастырское облачение и очень темнокожий. Поморгав от яркого света на площади, священник подошел к шерифу и доктору, и они принялись совещаться. И соблюдали дистанцию. Я представил себе кадр: трое взрослых облеченных властью мужчин боятся щуплой индейской девочки, сидящей на корточках в грязи.
Наконец, падре приблизился, перекрестился и воздел, благословляя, руки, как будто в молитве, явно рассчитывая на божественную защиту.
