— Зверь он у тебя дикий, — заметил Харя, выходя на крайнюю к Каче улицу.
— Спаси бог, ответил Маганах не раз слышанными от казаков и полюбившимися ему словами.
— Соболишек-то много?
— Соболишки там, в тайге, — вяло махнул рукой Маганах. — Покажи юрту, однако, где киргиз Ивашко живет.
— Продай соболей, хорошо заплачу.
— Ой, покажи юрту.
— Ну-ко стражников кликну, — ощерилась красная Харина голова. — Худо тебе будет! Давай соболя сюда! — целовальник двумя руками ухватился за стремя.
Маганах ударил коленями в бока коню и понукнул его. Конь рванулся, и не ожидавший такого Харя выпустил стремя и отлетел прочь — едва на ногах удержался. Почуяв свободу, конь перешел на галоп и понесся по улице, обдавая встречных жидкой грязью.
А те отскакивали к заборам, вскинутыми над головой кулаками грозили сумасшедшему инородцу. И уже почти от Покровской церкви, что в другом конце посада, услышал Маганах за спиною истошный Харин крик:
— Держи киргизского соглядатая! Хватай его!
Пастух круто повернул коня и ускакал за Качу. Он боялся снова попасться казакам — хорошо помнил свою прошлую встречу с городничим и стражниками, когда ему крепко намяли бока. Пришлось прятаться в березняках до сумерек, затем он снова, поминутно озираясь и прислушиваясь к каждому шороху, тихо, как конокрад, въехал в город. Миновал первые посадские избы и вдруг встретился с босоногим казачонком, что, широко раскинув руки, загонял куриц во двор. Маганах подождал, когда малец завернет драчливого буро-зеленого петуха в калитку, и даже помог ему в этом, а потом спросил про Ивашку. Казачонок поковырял пальцем в носу и, разглядывая Маганаха, показал на соседнюю избу.
Ивашко обрадовался жданному гостю. Присев на лавку и утирая малахаем мокрую от пота голову, пастух принялся рассказывать о том, как он решился идти за конем к Ишею, отомстить бессердечному Алтын-хану. Да в Ишеевом улусе разговор с Маганахом вел второй сын начального князя, Иренек.
— Спаси бог, плохой, однако, — в узких, красных от бессонницы глазах билась затаенная давняя обида.
Но Маганах приехал на Красный Яр не за тем, чтобы выручить Табуна — он уже однажды выручал киргизских князцов, а что из того вышло? Его же и повязали арканом, и монголы обидно смеялись над глупым пастухом Маганахом.
Пусть Ивашко передаст воеводе: киргизам понадобился Табун. Ишей у киргизов много болел и помер, и Табуна позовут на совет, его выкупят или украдут. Иренек обещал за Табуна столько же, сколько в улусах дают калыма за статную, красивую девушку, а то и много больше. Если князцы не обидели бы Маганаха, он за такую цену украл бы и привез им Табуна.
— Стража при аманатах недреманная, — предупредил Верещага, ставя на лавку рядом с собой Ивашкины юфтевые сапоги, которые дед только что умягчал дегтем.
— Стражу взять можно, — ответил Маганах, удивленно разглядывая убогую внутренность избы. Он-то думал, что у Ивашки много ковров и дорогих подушек, как у киргизских князцов.
— Тебя кто приметил в городе? — спросил Ивашко, по-дружески положив ладонь на литое плечо Маганаха.
— Аха, Харька, однако. Соболя просил, казаков кричал.
Услышав имя целовальника, Верещага обеспокоился. Искоса раз и другой опасливо поглядел на плотно закрытую дверь, затем, что-то решив про себя, натянул на костлявые плечи армяк и вышел. Вскоре загремел засов у ворот, со скрипом стукнула калитка. После той ссоры старик с недобром поджидал к себе Харю, остерегался, зная его подлый и мстительный нрав.
Ночь для Маганаха прошла спокойно, никто его не потревожил, а утром явился городничий с двумя стрельцами. Обыскали избу, чердак, пригоны, все перевернули вверх дном — не нашли соболей. Наконец с двух сторон подхватили Маганаха под локти и повели к воеводе.
Нужно было выручать пастуха. Долго не раздумывая, Ивашко направился следом, провожаемый Верещагой.
А тут, откуда ни возьмись, — Харя, сунулся к встревоженному деду. Попыхивая трубочкой, сквозь редкие зубы сказал:
— Крепок ли уговор наш, Верещага? Киргиза твоего с дружком в тюрьму упрячут. Может, зайдем, пошарим?..
— Шарили уж.
— Городничий соболей искал, а нам бы другого. Остерегайся, Верещага, спалю!
— Пора костям на покой. Не о себе забочусь — мальца жалко.
— Украли, мол, и все тут, — домогаясь своего, подучивал Харя.
Верещага постоял, потоптался в нерешительности, не зная, идти ли в острог или вернуться домой, затем подозвал к себе и толкнул Федорку в калитку, и доверительно зашептал Харе:
— Твоя взяла. Сам принесу. Как стемнеет, приходи за Енисей, к причальному плоту, там буду.
— Не вздумай лукавить, Верещага, — сухо проговорил Харя. — Сделаешь свое — не обижу.
Тем временем стрельцы привели Маганаха в караульню Спасской башни, отдали в волосатые руки Гриди. Палач подхватил пастуха за шкирку, как котенка, и легко, словно играючи, подержал на весу в ожидании воеводского слова.
— Соболей не сыскали, — сказал городничий и отступил к двери, считая, что он свое сделал исправно.
Михайло Скрябин, по-весеннему одетый в тегиляй и атласный колпак, ткнул толстым пальцем в Маганахову распахнутую грудь и спросил:
— Зачем опять наведался в город?
