Ивашко метнулся к воеводе, сделал торопливый поклон:
— Не вели пытать инородца. Он приехал к тебе, отец-воевода.
— Ой, спаси бог, к тебе, бачка, — отозвался Маганах.
— А коли ко мне, зачем же не пришел сам.
— Он собирался… — у Ивашки сорвался и осел голос.
— Ужо всыпьте ему за долгие сборы. Пяток батогов.
Гридя с удивительной легкостью бросил Маганаха себе на колено, обнажил его широкую желтую спину, и засвистели с прикриком удары. По лопаткам, по пояснице:
— Вжик… Вжик…
— Помилуй, отец-воевода, холопа твоего верного, неразумного. Нет на инородце никакой вины! — жалобно просил Ивашко.
Скрябин, не обращая внимания на Ивашкины слова, выждал, когда палач кончит свою работу, и еще с угрозой спросил у Маганаха:
— Зачем опять в городе?
Маганах с явным сожалением поглядел в окаменевшее лицо воеводы, словно это пороли не самого Маганаха, а Скрябина:
— И-эх, бачка…
— С кем сносился?
— У меня был. Позволь слово молвить, отец-воевода. Иренек послал его выкрасть Табуна. А парень этот не хочет служить Иренеку. И еще говорит он, мол, Ишей умер…
Воевода теперь чутко слушал Ивашку, соображая, что если Маганах не кривит душой, то за Табуна можно взять богатый выкуп. Киргизы не поскупятся на отборных соболей, коли вздумали ставить Табуна начальным князем. А кого же больше? Лют князец в бою, и хитер, и коварен, а в Киргизской орде его страшатся и почитают не менее, чем Ишея.
Поверив Ивашке, Скрябин приказал палачу отпустить Маганаха с богом. Пусть поживет в городе до той поры, как киргизы станут выкупать Табуна. Тогда Маганах волен ехать на все четыре стороны, но если злым умыслом убежит из города раньше, отвечать за него головой придется Ивашке.
Кровавые рубцы на спине у пастуха в тот день залечивал Верещага, который раздобыл у соседей шматок старого гусиного сала, принес лист подорожника. Маганаха осторожно, чтобы не причинить ему острой боли, положили на лавку впалым животом вниз, и дед легонько, одними кончиками пальцев, растирал и смазывал ему вспухшую синюю спину. Маганах не стонал и не охал, лишь подрагивал всей кожей, когда Верещага дотрагивался до болячек.
Молчалив и задумчив был в тот вечер Верещага. Полечив Маганаха, он что-то долго искал в сенях, не нашел, ругнулся себе под нос, стукнул сухим кулаком по лестнице и полез на поветь. Федорко хотел было помочь ему, спросил, что деду надобно, а тот только протяжно вздохнул, будто конь на трудном подъеме, и снова за свое. Обедать не сел, сказался хворым — брюхо, мол, режет. А к вечеру решил поспрашивать по избам испытанного средства от рези — молотой черемухи.
Пока Верещага где-то ходил, Ивашко попросил Маганаха все рассказать об Ойле. Как она там? Не передумала ли старая Тойна отдавать младшую дочь за крещеного киргиза?
— Мать хвалит тебя, что ты живешь в городе с русскими, и Торгай хвалит. А Ойла и Харга песни поют про тебя. Ты слышал?
— Слышал.
— Пошли Мунгату подарок и Хызанче тоже. Тогда они позволят Ойле идти с тобой в русскую церковь.
— Ладно, — сказал Ивашко и спросил с тревогой: — Шанда не приезжал больше?
— Нет, однако. Шанда тебя караулил, теперь ему нечего делать в нашем улусе.
— Добро, коли так.
Верещага вернулся, не найдя у соседей черемухи: зима длинная, в пирожках да с блинами уже все съели. Люди советуют натощак водки выпить с солью покруче. Достал из-под лавки кувшин самогона, налил чарку себе, Ивашке, Маганаху. Выпили, и дед завздыхал и трижды осенил себя широким крестом. Ивашко аж рот раскрыл от удивления: никогда не замечал такого за дедом. Если, бывало, и перекрестит себя, то безо всякого усердия, будто мух отгоняет.
Молился в темном углу Верещага и утром другого дня, когда вихрем пронесся по городу страшный слух: на берегу Енисея, у самой воды, нашли убитого целовальника. И больше всего поражались в остроге тому, что душегубы не потрогали Харины деньги, что были при нем. Видно, помешал кто-то.
Убийц среди городских людей не нашли. Воевода сказал, что сделали это, видно, немирные инородцы, тайно пришедшие в ту ночь из тайги, и отправил царю грамотку, в ней же просил прислать побольше пороха и пищалей, и добрых казаков, потому как не удержаться на Красном Яру малыми силами.
Хозяин послал Куземку в соборную церковь за деревянным маслом для лампады, а храм на ту пору был закрыт. Старая, короткорукая просвирня, гусыней сидевшая на паперти, тонко протянула:
— Отлучился отец Димитрий да вскорости обещал быть.
Остановился Куземко в нерешительности: куда идти? Можно было побродить по торгу, поглазеть на торговый и праздный люд или уж вернуться домой, а вечером снова наведаться в церковь. Пока раздумывал, прикидывал да топтался, к нему подошел невесть откуда взявшийся Родион Кольцов, свалянные волосы лезут из-под сбитого на затылок колпака, во взгляде сизая муть. Поздоровался кивком и отозвал Куземку в сторону:
— Грех отмаливал? — атаман скосил взгляд на закрытые двери храма.
— Какой такой грех? — в свой черед спросил Куземко.
