— Чай, не я побивал Курту из-за девки… А прыток же ты — из цепких воеводиных рук выскользнул! Не только не бит — в казаки взят. И не понял, поди, что гулящих, даже тех, которые неспесивы и безо всяких вин, брать в казаки не велено. Воевода нарушил государев указ. Пошто так?
— Не знаю того, атаман.
— И поклонов не бил воеводе… Другие ж бьют по многу раз и без толку. Пошто? — допытывался что-то замысливший Родион.
Куземко осовело посмотрел на него, дернул плечами. Родион усмехнулся в разжатый кулак и сторожко огляделся: нет ли поблизости вездесущих воеводских соглядатаев.
— Крест на тебе есть, Куземко?
— Как не быть. Неужто я басурманин.
— Оно так. По цареву указу никто тебя не смеет продать нехристям, за то виноватого накажут смертью.
— Смертью?
— А как же крещеную девку Санкай Курте продали? Знать, с отменными подарками приезжал нехристь Курта к воеводе и Ваське Еремееву. Поп Димитрий не отважился бы сам торговать девкой, они ему что надобно шепнули и киргиза Ивашку подставили — купил-де он, крещеный, а не сам Курта.
— Обманом продали?
— А как еще?
— Неладно то.
— И воевода с Васькой, замечай, не взъярились, когда ты отнял девку у Курты. Возьми они тебя в батоги — разговор бы пошел крутой, глядишь — до Москвы дошел бы, а Москва скора на расправу. Вот и стал ты казаком, служилым человеком.
— Постой-ко, атаман, дай уразуметь, что к чему. Говоришь, обманом она у Курты. Пошто ж ее не вернуть в острог? Украсть, что ли? Я уж и верного человека приискал…
— Да ты Санкай себе хочешь? — Родиона взяла оторопь. Уж о чем он не подумал перед разговором с Куземко, так об этом.
— А то кому ж.
— Красть, Куземко, нельзя, раз деньги за девку заплачены. Вот ежели б она сама на Красный Яр пришла!..
— Прибежит. Ей ведь тот дьявол ни к чему. Ой, атаман! — Куземко схватился за голову и, не дослушав Родиона, стремглав кинулся из острога, забыв про деревянное масло и про все на свете.
С еще большим нетерпением ждал он теперь вести от Бабука. Не сходил со двора, чтобы случаем не прокараулить Бабукова гонца. Наконец как-то под вечер в ворота постучал Бугач. Не слезая с тяжело поводившего боками коня, бросил:
— Брат велел передать, мол, Курта приехал, — и, нахлестывая плетью коня, скрылся за первым поворотом улицы.
Долгих двое суток по холмам и равнинам, по лесам и вдоль степных вертких речек рыскал Куземко в поисках нового стойбища Курты. Натыкался он на приземистые заимки пашенных людей и на деревни домовитых казаков и детей боярских. Заезжал во многие знакомые и незнакомые улусы. На цветущих сон-травою, жарками, медуницей солнечных полянах слушал певчих дроздов, тонкоголосых овсянок и пеночек. И шумно радовалось щедрое на любовь Куземкино сердце цветущей весне и скорой встрече с Санкай.
Далеко от города, на тихоплесой, сонной реке Бузиме, нашел он Куртин улус из семи юрт. Юрта самого Курты стояла далеко на отшибе — ее сразу определил Куземко по новой снежно-белой кошме. Спешившись в говорливом осиннике, Куземко из густолесья наблюдал за обласканным солнцем улусом. У юрт красноватыми, узкими ладошками весело помахивали костры — люди готовили обед. И лишь у белой юрты никого не было. Единственно, что сразу приметил здесь Куземко, это тушу барана, уже обснятую, подвешенную на высокой треноге, чтобы мясо не достали блудившие вокруг собаки. Рядом с треногой стоял огромный закопченный котел, чуть подалее — кадка.
Куземко ждал, когда кто-нибудь выйдет из юрты. Может, там была не одна Санкай. А что если она в отсутствие мужа принимала гостей — подруг из соседнего улуса? Ведь для кого-то и зарезан этот баран…
Упершись локтями в прелую прошлогоднюю листву, Куземко думал:
«И чего я страшусь? Ежели в юрте кто и есть, кроме Санкай, то скажу, что приехал по Куртину любезному приглашению. А то и вовсе ничего не скажу. Сяду у двери и так буду сидеть, как пень, пока Санкай не посмотрит на меня и не спросит, зачем приехал. И вызову ее из юрты, и шепну ей заветное слово про тайный побег…»
Куземко верил: послушается его Санкай. Конечно, удивится, но ничто не удержит ее теперь в постылой юрте, тем более, что Курты на этот случай в улусе не было. Пусть и коня не берет у мужа, бог с ним, с конем, — на одном как-нибудь доедут до города.
А вот и Санкай. Она вышла из юрты, встрепенулась, и ослепительной узкой полоской блеснул прямой нож в ее руке. Подойдя к треноге, Санкай одним взмахом отрезала баранью ногу с лопаткой и бросила в котел.
Она была легка, что пушинка, и еще лучше, чем прежде. На ней ладно сидело голубое с желтыми разводами платье, а поверх платья — зеленая, расшитая крупным бисером длинная безрукавка. Санкай не приметила Куземку, и это до слез умиляло его.
Только после обеда, когда одни из улусных людей оседлали бегунов и, пьяно раскачиваясь, уехали к табунам и отарам, а другие в тени юрт завалились спать, Куземко, оставив коня в гуще осинника, кривою лощинкой вплотную приблизился к улусу. Ему повезло: никто в улусе его не приметил. Разморенные зноем собаки лениво взбрехнули на него и тут же смолкли.
