Я снова и снова повторяю, что надо отбросить плохие мысли – Макгаффин выживет. Магия Кассандры очень мощная – намного сильнее моей, – ее заклинание поможет совуну пережить ночь. И все же я постоянно проверяю его, и каждый раз с ним все хорошо, как и обещала Кассандра.
Я чувствую легкое притяжение в магии между мной и Макгаффином, словно он знает, что я здесь. Словно верит, что я скоро приду. Он ждет меня.
– Айрис? – спрашивает Пайк, и магия рассеивается в ночи, а связь с совой прерывается.
– Прости, что ты говорил?
– Где ты только что была? Ты выглядела так, словно вошла в транс.
– Просто задумалась, – говорю я, возвращаясь к действительности. К парню рядом со мной.
Я смотрю на Пайка. Пламя отражается в его очках, отбрасывая теплый рыжеватый свет на лицо. Мне хочется рассказать ему о проклятье и посмотреть, как он сложит всю мозаику. За время нашего похода Пайк много раз удивлял меня и я надеюсь, что это продолжится. Может, я расскажу ему, кто я такая, и он примет мою тайну. Примет меня.
А вдруг мама права? Что если его шутки и колкости ничего дурного не значат? Но я вспоминаю его напряженный взгляд и жестокие слова об Эми, и понимаю, что с ведьмами его связывает нечто очень плохое.
– Вот бы и мне как-нибудь задуматься и затеряться в твоих мыслях, – говорит Пайк, и я смеюсь.
– Поверь, тебе не особо понравится.
Он протягивает мне веточку, и когда касается пальцами моей руки, во мне все дрожит.
– Держи. Вдруг поможет.
– Это что?
– Желание. Мой брат как-то в походе придумал этот обряд. Когда костер будет догорать, загадай на веточке желание и брось ее в пламя. Желание сгорит. Одну его часть подхватит ветер, а другая превратится в пепел.
Как же этот обряд похож на мой ритуал, когда я предаю земле все ненужное. Слезы подступают к горлу. Пайк загадывает желания, а я создаю заклинания. Такие ли мы разные, если подумать?
– Хороший обряд, – шепчу я.
– Мне он тоже нравится. Может быть, прогонит твои навязчивые мысли.
– Может быть, – с трудом произношу я.
Пайк держит свою веточку перед собой.
– Ладно, закрой глаза и загадай желание.
Послушно закрываю глаза и сжимаю веточку. Я желаю завтра утром найти сову и снять с нее проклятье. Желаю, чтобы никто не пострадал, ни Пайк, ни эти земли, которые люблю всем сердцем. Я так сильно хочу, чтобы мое желание исполнилось, что веточка дрожит в руке.
Открываю глаза. Пайк смотрит на меня.
– Готова?
Киваю. Пайк считает до трех. Мы бросаем веточки в костер, и смотрим, как наши желания превращаются в дым и пепел. Обряд приятный и успокаивающий, хотя и не исцеляет так же, как мой ритуал.
Я наклоняюсь ближе к костру и грею руки у затухающего пламени. Последний всполох гаснет, и остаются лишь тлеющие угли с нашими желаниями.
– Завтра рано вставать. Может, пойдем спать? – спрашивает Пайк.
От костра поднимается дым, и я смотрю, как он клубится, закрывая от меня Пайка, а затем рассеивается. Я встаю.
– Могу переночевать снаружи, если хочешь, – предлагает Пайк и гасит водой угли.
– Нет, мне спокойнее с тобой, – признаю я, хотя меня и наполняет тревога, когда мы идем к палатке.
Пайк освещает путь фонариком впереди. Он расстегивает молнию и пропускает меня. Потом залезает сам и включает тусклый свет, и отчего-то в палатке кажется еще теснее.
Мы отворачиваемся и переодеваемся в сухую одежду. Пайк приподнимает спальный мешок, и я ложусь на плед. Наконец перевожу на него взгляд и с разочарованием вижу, что он в спортивных штанах, а не в пижаме.
– Почему ты не надел пижаму? – спрашиваю я, ведь она такая милая.
– К сожалению, она на пережила моего падения, – сетует Пайк. – Ткань тонкая.
– А. – Я едва сдерживаю смех, вспомнив, как он плюхнулся тогда лицом вниз. – Тебе надо купить новую пижаму.
– Уже. Пока мы закупались в магазинчике, я заказал ее в интернете.
– Ну еще бы.
Пайк выключает фонарь, и я укутываюсь плотнее, размышляя, как приятно было бы спать на природе без Пайка Алдера. Каждой частичкой ощущаю, насколько он близко, насколько легко дотронуться до его руки. Спальный мешок слегка приподнимается при каждом его вдохе, и каждый его выдох заполняет пространство между нами и ждет, пока я вдохну. Вдохну
И я вдыхаю.
– Ты скучаешь по папе? – вдруг спрашивает Пайк.
Когда мы лежим вот так в темноте, и Пайк не видит моего лица, не может разглядеть моих эмоций, мне хочется сказать то, о чем обычно молчу. Может, для этого у нас и осталась эта последняя ночь. Сказать все, что мы хотим, окутать слова темнотой и передать друг другу.
– Да, но лучше бы не скучала.
– Почему?
– Потому что он причинил нам столько боли и не стоит того.
Пайк ворочается, и спальный мешок скользит. Я лежу неподвижно. Если сделаю глубокий вдох, наверняка, наброшусь на него.
– Справедливо, – тихо замечает Пайк. – Но ты скучаешь ради себя, а не ради отца.
– То есть?
– Это своего рода скорбь. Ты скорбишь, потому что твоих любимых больше нет, потому что они далеко, потому что ты никогда их не увидишь. Тоска по кому-то – это часть скорби.
– Но я не хочу скорбеть по тому, кто бросил меня.
