Дихотомия полностью

Его тяжёлые шаги потонули в темноте коридора и слабом отблеске свечи. Осторожно ступая вперёд, Хмель изучал тюремные камеры, держа перед собой сальный огарок. Десятки метров остались позади. Свернув вправо, Хмель недовольно хмыкнул, отмечая, что воздуха становится меньше. Хмель успел запыхаться, прежде чем наткнулся на диковинную камеру, отличавшуюся от других каземат. Просторная, она вмещала в себя не только одинокую кровать, но и операционный стол, с цепями у изголовья. Невольно вздрогнув, Хмель с опаской огляделся, но, не встретив ни единой живой души, осторожно переступил через порог.

Тут его глаза широко раскрылись. На кровати в дальнем углу он заметил силуэт женщины. По фигуре та, несомненно, принадлежала к прекрасному полу, но вот её положение на кровати… Его нельзя было назвать естественным: сдвинутая набок голова, скрещённые на груди руки, свесившиеся ступни ног, на которых не удержалась бы ни одна обувь. Хмель в ужасе застыл, разрываясь между желанием сбежать и параличом. Пошатываясь, он подкрался ближе, заглянул в черноту угасших глаз и чуть было не вскрикнул.

Нет, дело не в том, насколько изуродованной она оказалась. Точнее, не только в этом.

Хмель узнал девушку. И тотчас вспомнил историю, несколько недель назад показавшуюся ему глупой выдумкой о парне, чьи волосы в моменте перекрасились в чёрный, а сам он был испачкан в крови. Тогда Хмель по доброте душевной, а значит, совершенно бесплатно, угостил испуганную девушку крепким стаканом эля, посоветовав обратиться к городской Страже. С того момента они не виделись, и он даже успел забыть о ней. Точнее, до этого момента.

Чей-то болезненный стон донёсся из дальнего каземата. Хмель нащупал висевший на поясе топор, подобранный у мёртвого воина. Значит, туда дорога им заказана. Достаточно с них сюрпризов. Неизвестно, кто или что скрывается за этим стоном в недрах тюрьмы…

Стиснув топор крепче, Хмель замер. Огонь слабо дёрнулся. Болезненный стон раздался повторно, но на этот раз отчётливее. Человек (а Хмель очень хотел верить, что это именно человек), явно нуждался в помощи, и едва ли представлял собой опасность. Стараясь не впутываться в новые неприятности, он лучше многих понимал, что нужно двигаться дальше, выбросив прочие мысли из головы, но продолжал стоять между коридором, ведущим обратно, и темнотой впереди.

Темнота вновь подала голос.

Хмель выдохнул, поигрывая топором и привыкая к его габаритам. Не тяжелее, чем тесак для рубки сушёного мяса! Хмель улыбнулся, отмечая, что допусти Солод такую авантюру, как тот непременно бы получил смачный подзатыльник. А что касается самого Хмеля, то, как говорится, что дозволено льву, не дозволено ослу…

***

Мне ещё никогда не было так плохо, и вместе с тем, так хорошо, как во власти огромной стихии. Казалось, что она вырвется из меня, прихватив с собой и сердце, и печень, а потому нужно дать выход всей необузданной мощи. А давая выход, я получал облегчение, которое не сравнить ни с одним удовольствием в мире. Это как прийти к цирюльнику, с просьбой вырвать болезненный зуб. Спустя неделю мучений, бессонных ночей, стонов и слёз, резким движением щипцов он выдирал источник страданий, даруя куда больше, чем обыкновенное удовольствие ­– свободу от страданий. Такое ощущение не сравнить ни с чем. Именно тогда вкус к жизни становится наиболее острым. А в моём случае к этому вкусу примешивался вкус крови поверженных врагов, радость обладания сметающей всё на своём пути силы, страх и ужасающий трепет тех, кто минуту назад на меня смотрел свысока. Но, как и предупреждал голос, такая сила способна разорвать меня на части. Поэтому нужно дать ей нечто взамен. Например, своего врага.

Как только погасли свечи и помещение накрыло темнотой, я ринулся к ближайшему противнику. Ночным зрением выхватил незащищённое место возле шеи, напряг правую руку, воплощая Теневой клинок, и что есть силы резанул перед собой.

Удар вышел сильнее, чем я рассчитывал. Чужую голову размозжило всплеском энергии ещё до того, как лезвие коснулось шеи. Противник не успел издать даже писка, и только по запаху крови, да топору, звонко упавшему на липкий пол, можно было заключить, что темнота не только пугает, но и кусается.

Следующий удар пришёлся врагу в плечо, по локоть отсекая руку. Раздался вопль.

Поторопился. Нужно бить прицельнее, наверняка.

Воплотив кинжал в левой руке, а правую оставляя пустой, я налёг корпусом и со всей силы вонзил острие в грудь однорукого. Вопль прекратился. Кинжал прошёл насквозь, сминая рёбра, словно хворост.