Овальный пятачок, освещённый ночным светилом, рассекала тёмно-синия линия. Встряска всполоснутого белья, осыпала мелкой крошкой края контура и овал заблестел. Заблестел красиво… Всё-всё, что может иметь цвет, звук, запах и глаза – всё должно быть красиво. (Прошу не учитывать оборотную сторону медали. Это не про это…)
… И шёл, стараясь выкинуть мысли об этих двух повстречавшихся странных типах, подальше. Но получалось плохо; мне показалось это некоим знаком и чему-то предшествующее, только не понимал к чему. Верил, что каждая новая встреча, каждый попавшийся человек на жизненном пути, это предзнаменование чего-то ещё. Вот только несёт ли это хорошее или плохое, предстоит узнать, а пока гадаю и шагаю.
Усыпанное звёздами ночное небо и яркий свет луны, периодически накрывали чёрные тучи. Они были редки и моментально рассеивались как утренний туман. Чем глубже в ночь, тем чернее тучи. И чем ярче лунный свет, тем темнее становилось, когда она исчезала. Из-за этого, когда пряталась луна, видимость была равна практически нулю. Ориентировался я по свету в домах с каждым шагом приближавшейся деревни. Жёлтые точки вырастали в овальные фигурки с закруглёнными уголками. И даже сеть и полосы из веток деревьев, ничуть не омрачал приближающийся вид – вид жизни. По мере продвижения вперёд на моём пути попадалась прибрежная растительность, колючие кустарники дикой яблони с опавшими на землю недозревшими плодами. Также собранная рыбаками бреднем тина и брошенная так, скрученная и ещё совсем мокрая и противная. Всё это было плохо видно, что несколько замедляющая моё продвижение, но в некоторой степени как-то маскируя и моё здесь пребывание.
Отошедшие на второй план Любава и Никита, со своим внезапным незнакомцем, не спешили исчезать, а так, присели в сторонке, в ожидании бурного и нахлынувшего когда-нибудь, смятения. Они ждали, когда я их наконец позову, или снова по причине возбуждённого себялюбия впаду в депрессию, тем самым раскроюсь для вторжения. То, что они мне мешали, неспешило осозноваться и поэтому я как-будто отвернулся от них в сторону, но знал, что они есть.
Уже когда до моего места назначения оставалось приблизительно метров восемьдесят, я замедлил шаг, а вскоре и вовсе остановился, чтобы осмотреться и понаблюдать за обстановкой. После встречи с Никитой и его спутником, я почему-то стал менее осторожен и внимателен, что в данный момент мне было нужно как никогда. Лягушачьи песни, а точнее свадьбы, торжествующе воспевали своё превосходство над чем-то большим, грозным и возможно смертельным. Так или иначе водоёмное мероприятие приглушало и громкое сердцебиение, и тяжёлое, с хрипотцой дыхание, и самое главное – вызов!
Вызов самому себе… Оно было через меру громким и вызывающим. Так что всё оказывается кстати. И как никогда!
Я простоял неподвижно несколько минут, реагируя буквально на каждый звук доходивший до моего слуха. После, уже крадучись начал, продвигаться вперёд, ближе к цели. Не смотря почти на глубокую ночь, у меня было такое ощущение, что деревня ещё не спит, столько мне слышалось всякого рода звуков, которые заставляли дышать через один раз. Но всё это были только мои предрассудки, вызванные страхом и чересчур возбудившейся чувствительностью и сосредоточенностью.
До забора скотного двора оставалось всего несколько шагов, и я крайне осторожно встал на четвереньки как маленький пугливый пёсик и сквозь проросшие мелким клёном кусты, пробрался к взрослому дереву всё того же клёна. Сломанные мною ветки пахли сочным, но кислым молодняком; листья прилипали к ладоням, а несколько раз я наступил на что-то мокрое и вязкое – даже боюсь подумать о том, что бы это могло быть.
Прислоняюсь к дереву спиной – перевожу дух. Земля таила страсть и тайну канувшую в небитие веков, а ещё сырость, отчего колени подверглись тяжбой памяти трёхмесячного похода и его развязки. Я сидел и думал о тех высших силах, что так легко и свободно предрешают судьбу таких как я. Нисколько не хочу поднять своего значение перед Ним, но можно же понизить планку и объективно считаться не только со своим, но и с нашим мнениями.
Но мне виднее, потому и считаюсь…
Это всё от воды, от того течения, которое, что хоть к вечеру, что хоть на туманной зорьке, приносит откуда-то издалека непонятное что-то и это что-то непонятное притягивает как магнит, как запретный плод, как свинцовый шарик при ударе о боёк, вспыхивает огнём сушёный порох, отправляя в единственный и последний путь его, на удачу и чью-то нежить. И всё это, без права на возвращение.
Мне ещё не довелось постичь скоротечности жизни; отлаживаемые дела ни делались, а накопившиеся новые, никак не приступали к старту. И теперь там, где-то, где сразу-то и рукой не достать, я вижу, что так оно никогда с места и не сдвинется…
