— Да ты ж и так пьян, как чёрт! Куда тебе больше?! — Артём грубо перебил воодушевлённую тираду, смяв газету и приготовившись подкрепить слова увесистым тумаком.
— Артиста может обидеть каждый! Каждый!
Актёр вспыхнул, попытался выразительно стукнуть себя кулаком в грудь, но опять заштормило, и он вновь вцепился в спинку лавочки обеими руками. Его подбородок медленно поднялся, взор похолодел и устремился вдаль, а на изъеденной годами и гримом щеке блеснула слеза.
Коротко перебирая руками, словно альпинист на отвесной стене, старый лицедей грустно побрёл на свой конец лавочки. Артём бросил вслед презрительный взгляд. К пьяницам он с детства питал стойкое отвращение.
Затем вернулся к своим наблюдениям. Газету в качестве маскировки использовать уже было невозможно — настолько сильно он смял её во время разговора с пьяньчугой. Торопов с досады скатал из неё маленький бумажный мяч и, найдя взглядом урну, хотел было пробить «трёх очковый», но побоялся промазать на глазах у почтеннейшей публики, поэтому просто подошёл и выбросил бумажный шарик в мусор.
Яшка на площади пока не появился, поэтому Торопов заскучал и стал искать глазами что-нибудь интересное.
«Вот бы плеер сюда» — с тоской подумал он. — «А ещё лучше — в «Твинс»…».
Воспоминания о ночных развлечениях в клубе казались ему чем-то далёким и неправдоподобным, вроде Австралии или острова Баунти, где он никогда не был, но благодаря телевидению вполне мог себе всё представить. А вот нет тут ни телевидения, ни радио! Лошадиный навоз и опера по вечерам. Ну, или вот такие «деятели искусств».
Артём посмотрел на сидящего напротив актёришку. Тот постепенно начинал трезветь, чему способствовала обширная тёмная туча, закрывшая Солнце. Сразу же потянуло осенним сырым холодком, поэтому пьянчужка небрежно поднял воротник пиджака, что сугреву не способствовало.
Сгорбившись, он пытался закурить мятую папиросу, которой весьма досталось от существования в грязных актёрских карманах. Спички не слушались, ломались и выпадали из коробка, демонстрируя полное неповиновение и анархию.
Поднять же их с земли человеку, едва совладавшему с гравитацией и искривлениями пространства было совершенно невозможно. Вскоре сражение за огонь было проиграно по всем фронтам. Лицедей уж было приготовился сбросить маску, дёрнув за папиросу, словно чеку из гранаты, но перед ним возник чудесный спасительный огонь, которым он тут же воспользовался. Это сердце Торопова не вынесло разыгравшейся драмы и словно Прометей, он, подсев ближе, чиркнул «Зиппой».
— Премного благодарен, господин… — С нескрываемым удивлением разглядывая зажигалку, произнёс спасённый театрал.
— Не стоит благодарностей. — Равнодушно ответил Тёма и, развернувшись, уже было собрался отодвинуться…
— Постойте, сударь! А ведь я могу быть Вам полезен.
Артём отвернулся, собираясь вернуться на свой край скамьи.
— Ведь Вы не тот, за кого себя выдаёте.
Последняя фраза заставила Торопова сосредоточить внимание на пьянчужке, мысленно осыпая проклятиями Вселенную.
— Вы себя странно ведёте. — Заговорщицки в полголоса заявил актёр. — Уж поверьте. Я многих людей повидал…
«Психолог, блин!» — С неудовольствием подумал Артём, пристально глядя на «разоблачителя».
— Вот согласитесь, милостивый государь, что внешность приказчика никак не вяжется с дорогими папиросами, серебряными часами, новомодной редкой зажигалкой и повадками интеллигентного человека.
«А ведь в чём-то он прав. Надо бы получше замаскироваться.» — Подумал Торопов, а вслух с нескрываемым неудовольствием сказал:
— И чем же Вы можете быть полезны?
— Вот! Вот ещё одно подтверждение! На «Вы» ко мне ни один приказчик не обратится. Определённо, Вам есть от кого скрываться. Могу предложить… — Он ухватил Артёма за локоть и с подозрением огляделся. — Способ изменения внешности.
— Грим, что ли? — Предположил Артём, оценив возможности актёра-пьяницы.
— Именно. У меня в грим-уборной есть довольно большой выбор. Как-никак, я служу в этом театре с самой его постройки. Простите великодушно, забыл представиться. Ананьин-Щипановский, Аркадий Федорович. Если изволите проследовать за мной, то сможете что-нибудь себе подобрать.
— А не боитесь, что я окажусь шпионом или беглым каторжником?
— Да что вы? Шпионом? — Аркадий Фёдорович сочно и громко рассмеялся, едва не свалившись с лавки на грешную землю, так что Артему пришлось даже придержать его за плечо. — Нет, господин хороший, Вы точно не шпион. В крайнем случае, скрывающийся банковский служащий. Не иначе. Так что грим Вам точно не повредит. Однако, может, продолжим дальнейшую беседу в более уединённой обстановке? Знаете, иногда мне кажется, что за мной следят.
Последняя фраза была сказана почти шёпотом.
— Ну, хорошо, хорошо… Показывайте Вашу гримёрку.
— Грим-уборную, уважаемый. Грим-уборную.
Артём, ведомый нетвёрдо шагающим Аркадием Фёдоровичем, обогнул здание театра. Здесь располагалась дверь чёрного хода, которую актёр открыл с помощью ключа, извлечённого из-под отлива ближайшего окна.
