Плюнув на вытоптанную землю база, войсковой старшина пошел на выход, тяжко ступая подкованными сапогами. У ворот остановился.
— Погодь… Сказать забыл. Ты Слепцова помнишь? Слепцова Михаила. С твоей кубыть станицы, с Вешенской.
— И что?
— Убили казака. Конвой вел. Ну, бывай. Добре тебе отпахаться…
На улице глухо заворчал дизель, выскочившие по ранью казачата восторженно перекрикивались, глядя на машину войскового старшины — но Григорию было не до этого Присев прямо у стены, на землю, он долго сидел, тупо смотря перед собой и что-то говоря на непонятном никому в станице, гортанном, с орлиным клекотом, наречье…
* * *
Отпахаться он так и не отпахался на сегодня.
Вспахать намеревался много, гектаров тридцать — но солнце клонилось уже к закату, а вспахал едва десять. Жгло в груди, давило, весь свет не мил был. То и дело останавливался, садился прямо у трактора — и думал, думал, думал.
Век бы не думать таких дум.
Мишка остался. Они были соседями, с детства вместе во всем. Потом только армия разделила, Мишка — в семнадцатый полк, в Баклановский, а его в танковый полк. Ну а там рассудили — раз казак, значит — в моторизованную разведку. Тогда еще ни танков толковых не было, ни тактики их применения — все на ходу при придумывали. Дали им танкетку — смех один, с одним крупнокалиберным пулеметом и без рации. И что это за танкетка? Как разведку то вести, если рации нет. А так и вести — выскакивать на танковую колонну противника и погибать с честью. Остальные услышат, что бой идет, мабуть сориентируются.
Конечно, погибать никому не хотелось, придумывали много чего. Потом и рации появились, пересели с гусеничной тяги на колесную — бронеавтомобили появились. Они тише идут и пушка там — уже посолиднее, тридцать семь миллиметров. Он уже не застал такие, уходил со службы. Сейчас, говорят связь с каждым танком есть, раньше и с командирским то не было.
А Мишка отслужил в кавалерийской разведке, Георгия второй степени получил, за что не рассказывал. А как срочную отломал — на Востоке же и остался, еще и друга своего сманил. Как послушаешь его, уши развесишь. А получилось… как получилось! Когда в Карсе на станции сошел кипятка набрать — станцию из миномета муртазаки накрыли. До сих пор вспомнить страшно, что было. Несущие лошади, горящий на путях вагон, истошные вопли, крови на перроне — попали, таки суки, в самый перрон попали…
Как же он сподобился то…опытный казачина был, осторожный, хитрый. Не расставался с оружием, не рисковал особо — но и не отсиживался. За его голову одно время муртазаки тысячу золотых давали… впрочем, тогда за них за многих за головы золотые сулили. Уж очень они муртазакам да шейхам местным крови попили.
Конвой вел…
И все равно непонятно. Конвой ведут — там же не в одиночку, там казаков — с полусотню, при пулеметах, при броне. Двадцать лет ведь воюем с лишком, уж чего-чего — а колонны то гонять научились за это время. Мишка и сам — двадцать с лишком лет на Востоке и срочную там же служил, и потом дослуживать остался. Как же его побили, вместе со всеми?
Вот тебе и житуха. Жил казак — и нет казака. Сколько могил таких на Востоке, сколько русских костей по пустыням да дорогам — непогребенными лежит?
Злобно сплюнув, пнув ногой подвернувшийся ком земли — так что он в прах обратился — Григорий злобно рванул веревку, заводя трактор. Надо домой ехать, какая к чертям пахота, и так тошно без пахоты. Полежишь, холодненького молока попьешь — может очунеешься[62]…
Трактор чертом попер из борозды, пошел по целине. По левую руку, спокойно и величаво катил свои воды к далеким морям Дон…
Трактор он до дому не довел — сломалось что-то. Так и бросил у поля в борозде — не уведут, тем более что сломанный. Так все бросил — и пошел к куреням, выбравшись на дорогу и отмахивая, как в армии рукой. Заорать бы, взреветь дурниной, вырвать из себя зазубренный осколок боли, поселившийся незваным гостем в груди — да не дает что-то. И слез нету, сухи щеки — потому что не плачут казаки, казаки — мстят. На том и держатся…
У самой станицы на дороге попалась Грачиха — старая, схоронившая своего казака уж десять лет назад казачка вдова. Острая на язык и злая. Откуда шла — не пойми, с мешком каким-то. Разговаривать с ней у Григория не было никакого желания — а вот Грачиха никак язык свой не прикустит
— Здорово дневал, сосед… — издалека начала она
— И вам здоровья — буркнул Григорий, попирая вытоптанными чувяками пробуждающуюся от мерзлого сна жирную донскую землю.
— А смурной что какой? Ажник дурно делается, коль смотришь на тебя.
— Так и не смотри, коли дурнеет. Я не девка на выданье, чтоб смотрели на меня.
Грачиха покачала головой
— Вот смотрю я на тебя сосед, и все думу думаю. Надо было тебе казачку в жены брать, нашу — а то как жил сычом, так и живешь…
— Цыть, дура баба! — крикнул Григорий — учить меня! Иди куда шла пока плеткой — да ума не вложил.
— И пойду! А ты подумай за слова то мои, подумай! Тебе жить! — крикнула Грачиха, прибавляя ходу
— От дура баба… — потерянно проговорил Григорий
