Закончив один романс, она принялась за другой, протяжный и печальный…
Потом — она пела что-то еще, а евреи слушали, и кто-то недовольно смотрел на князя, но тот не обращал на это внимания. И когда дама закончила с пением — первым оказался у импровизированной сцены с цветком, который он достал из кувшинчика-розетки на столе. Дама странно посмотрела на него — но цветы приняла. Глаза у нее были светлые, шалые…
* * *
— Вы… еврейка?
Она пожала плечами, точнее даже — передернула ими, чисто женским движением. У нее были светлые, но темные у корней волосы, что ее, впрочем, ничуть не дурнило. Даже шло.
— На четверть. А вы… не любите евреев?
— Смотря каких. Вот тут со мной ехал честный старьевщик Натарзон от Багдада…
Но он рассказал ей про старого еврея — Натарзона из Багдада, и про то, что он думает о международной обстановке, и еще много-много чего другого. Она заинтересовалась тем, что он ехал с Востока, с дикой и необъезженной еще земли — и он рассказал ей про минареты под распахнутым настежь, белым от зноя небом, про Стимер, единственный цивилизованный район Адена с уменьшенной копией британского Биг-Бэна шести метров в высоту. Про мужчин в длинных юбках и с кривыми кинжалами, которые помнят весь свой род до двенадцатого колена и готовы мстить за унижение, произошедшее триста лет назад. Про ослепительно-белые соляные поля Адена, про неприступные горы Аденского нагорья и кратер старого вулкана, на склонах которого и построили старую, англизированную часть Адена. Про черный песок русалочьего пляжа — тоже британского. Итак, он говорил, говорил, говорил, рассказывая и про смешное и, наверное, про грустное. И вдруг он понял, что не дает даме сказать, вот, наверное, уже полчаса как — и это само по себе невежливо и неприемлемо.
И он посмотрел на нее с таким несчастным и растерянным видом, бессловно прося прощения за невоспитанность, что она искренне рассмеялась.
— Простите… — сказал он — покорнейше прошу простить. Я, наверное, утомил вас своими рассказами, да?
Она снова повела плечиками
— Ну почему же. Иные и сказать ничего не могут, кроме как «сударыня, пятьсот целковых и никто ничего не узнает»…
Князя как холодным душем окатило. Все-таки надо было помнить — она не более чем кафе-шантанная певичка. Тогда какого хрена…
Она улыбнулась, соблазнительно и странно.
— А знаете, что я отвечаю?
— Не могу знать, сударыня
— Давайте две тысячи и рассказывайте хоть на каждом углу
Она порочно улыбнулась
— Но так я не всем. Только тем, кто мне нравится. Как вы, например…
— Вы кстати, так и не представились, сударь. Вы не находите это невежливым?
— Прошу простить…
— Не извиняйтесь, черт побери, я это ненавижу!
— Князь Владимир Шаховской, военный авиатор.
— О…
Непонятно было, то ли это было воспринято с восторгом, то ли, наоборот — с разочарованием.
Князь встал, пригладил волосы
— Сударыня, я отлучусь ненадолго.
