– Конечно. Хотя не стоит торопиться. Скоро начнется метель – вы не сможете выбраться отсюда до завтрашнего утра.
– Проклятье! – Марфа поежилась.
– Мы устроим вас со всеми удобствами.
Они вышли из общей спальни. Подошвы сапог липли к покрытому линолеумом полу коридора. Ветер ударил им в лицо, как только они вышли из барака, унеся с собой запах готовившегося на кухне ужина. Марфа пригнула голову и плотнее запахнула воротник парки. Снег шел сильнее, чем полчаса назад, и низко висевшее солнце едва проглядывало между быстро несущимися облаками. Она прищурилась, озираясь по сторонам. Вдалеке поднимались факелы газа, сжигаемого на нефтяных скважинах. Буровые, словно наблюдательные вышки ГУЛАГа, возвышались там и сям до самого горизонта. Поодаль беспорядочно располагалась группа строений: административное здание, склады, гаражи, бараки рабочих. Гусеничный кран со скрипом выполз из-за пелены летящего снега, заставив молодую женщину вздрогнуть от неожиданности. Ветер завывал над пустой плоской тундрой, подчеркивая бесприютность ландшафта. Ощущение безвременья и потери всякой собственной значимости глубоко потрясало Марфу. Оно было похоже на агорафобию[4] и заставляло ее чувствовать себя опустошенной.
Норвежец поднялся по ступеням, и Марфа последовала за ним, словно убегая от тундры. Он открыл дверь приемной своего офиса. Марфа, совсем окоченевшая, отказалась снять парку и перчатки, и хозяин покровительственно улыбнулся.
– Принеси дело Аль-Джани, – обратился он к узколицему секретарю, приглашая посетителей в свой кабинет.
Марфа тяжело опустилась на предложенный ей стул, крепко обхватив себя руками. Голудин сочувственно и понимающе смотрел на нее, но она так замерзла, что не могла даже рассердиться из-за этого непрошенного сочувствия. Боже, что за проклятое место… Когда секретарь принес папку с делом иранца и вышел из кабинета, Марфа подняла голову и посмотрела в узкое окно. Солнце почти исчезло, превратившись в туманное красноватое пятно над самым горизонтом. Облака сгущались, пожирая остатки дневного света. Оконное стекло было покрыто потеками влаги.
– Здесь нет ничего насчет его увольнения, – заметил норвежец, пододвинув папку по столу к гостье. – В то время я был дома, в отпуске, – добавил он. – Я узнал об этом позже.
– Кто занимался увольнениями?
– Мой секретарь, Максим. По крайней мере, он рассматривал первоначальную жалобу. Он должен был направить ее вниз, а не Густафссону – это наш управляющий. Пожалуй, в отдел кадров. А может быть, он вообще забыл об этом. Такое случается. Многие рабочие не возвращаются на скважины после выходных, заболевают, получают травмы или просто не могут вынести одиночества… Если этот Аль-Джани хотел работать, то Максим мог решить, что не стоит тратить время на возню с заменой для него.
Зазвенел телефон.
– Ничего, если я поговорю с Максимом?
– Пожалуйста, – проворчал норвежец, подняв трубку. – Какие еще к е…ной матери неполадки на
Марфа открыла дверь и заметила, что лицо Максима быстро приняло безучастное выражение. Его глаза на узком лице с высокими скулами были подозрительно блестящими и оживленными.
«Ты что-то знаешь, – с неожиданным волнением подумала она. – Ты знаешь, почему мы здесь и что мы ищем!»
Джон Лок сидел в огромном пустом кабинете Ван Грейнджера, из окна которого открывался вид на Феникс, и смотрел на молчащий факсимильный аппарат. Дворецкий и домохозяйка переселились в свое бунгало рядом с усадьбой, а горничная заперлась – вероятно, с мужчиной – в своей комнате над гаражом. Он был один в доме. Возле его локтя стояло нетронутое пиво и возвышалась горка сэндвичей.
Поздним вечером в доме стояла похоронная тишина. Она притупляла чувства, заглушая гнев, ввергая в глубокое уныние. Лок думал о Тяне. У него не было никакой информации, способной предать зримый облик объекту его сдерживаемой ярости – лишь вьетнамское имя.
В кабинете было два телевизора, факс, широкий дубовый стол, обитый гладкой зеленой кожей, пишущая машинка, несколько телефонов и компьютер, но место казалось необжитым, словно тончайший слой говорящей о запустении пыли покрывал все предметы. На стенах висели фотографии, свидетельствовавшие о неумолимом ходе времени. Лок старался не смотреть на ту, где были изображены Бет и Билли на церемонии своего бракосочетания. Имелись и фотографии Ван Грейнджера в военной форме, скорее всего сделанные во Вьетнаме, но с большинства моментальных снимков, цветных и черно-белых, глядело лицо Билли. На одной из фотографий, сделанных в Афганистане, Лок с Билли позировали в обнимку, широко улыбаясь на фоне искореженных останков советского боевого вертолета МИ-26, окруженные холодными, чужими горами.
Гнев раковой опухолью разрастался в душе Лока. Он проклинал молчание факсимильного аппарата. Длинная стрелка часов отмеряла минуты четкими, размеренными скачками; тиканье звучало угрожающе, словно раскаты отдаленного грома.
Над горами Суперститьюшн за городом вспыхивали зарницы. Лок машинально прикрыл глаза…
