— Мы с Паулиной наконец нашли время после ленча перебрать шкаф с постельным бельем. Все оно оказалось в ужасном состоянии. Половину простыней нужно чинить, большая часть их поражена грибком и годится только на тряпки. Из-за сырости повсюду были чешуйницы, а в середине стопки покрывал мы нашли гнездо только родившихся мышат, крошечных розовых слепых грызунов, размером меньше мизинца. Я отправила Паулину выбросить их, но она вернулась со словами, что Соланж их у нее отобрала. Конечно, их следовало убить, но Паулина сказала, что Соланж бросила их на камни во дворе и раздавила каблуком туфли.
Он долго молчал.
— Ты упрекаешь в этом мадам Тиби?
— Я не могу придумать иного объяснения.
— Нет. Ты советуешь отказаться от ее услуг?
— Это тебе решать, но разве так не будет лучше?
— Я не знаю, — сказал он, подавшись вперед и протирая глаза. — Ты же понимаешь, что рядом с Соланж с самого детства не было никого, кроме этой женщины. Она единственный человек, к кому привязана моя сестра. Когда наша мама умерла, у нее было много нянь, но ни одна из них не могла вынести ничем не обоснованного требования отца держать девочку в изоляции. У меня, к моему глубокому сожалению, совсем не было на нее времени. К тому же в течение последних двух лет она находилась только с мадам Ти. Неудивительно, что Соланж обижается и злится, она привыкла полагаться на единственного постоянного человека в ее жизни.
— Какая-то нездоровая зависимость, правда?
— Согласен, но это все, что у нее есть. Как я могу отобрать у нее мадам Тиби?
— Однако эта женщина может использовать более страшную форму
Он со вздохом поднялся, обошел стол и присел на край, качая одной ногой.
— Да. Тебе не нужно говорить мне об опасности. Но давай прекратим этот спор. Я признателен тебе за беспокойство о Соланж — поверь, я более осведомлен о том, что происходит в мое отсутствие, чем ты можешь себе представить. Я обдумаю твои слова и буду начеку. Но я не хочу перегнуть палку. Что касается Индии… — продолжил он, беря Кэтрин за руку и водя большим пальцем по ее ладони. — Ты твердо решила взять только ее и никого другого?
— Я… я бы хотела взять ее, да, — ответила Кэтрин, невольно наклоняясь ближе к нему.
— Значит, я принимаю ее.
— А если Соланж обратится к тебе с просьбой… продолжить наказание?
— Можешь быть спокойна. Я знаю, что ей ответить.
— Благодарю, — сказала она низким голосом, боясь поднять взгляд и обнаружить в его глазах насмешку.
Но когда он ответил, его голос был серьезным.
— Не стоит благодарности. Я делаю это также ради Али. Он тоже хотел бы устроить Индию, по крайней мере так я понял, пока переодевался к ужину.
— Ты прекрасно к нему относишься, несмотря на то что он раб.
— Али мне как брат, — кратко ответил он. — И он не раб. Я дал ему вольную в Париже.
— И он вернулся с тобой сюда?
— Да. Подобная преданность тебя удивляет? Не сомневаюсь, зная, что ты обо мне думаешь. Однако не могу сказать, что все это правда. Я был вместе с Али во время его возвращения в Аравию. Тогда я считал, что он променяет меня на пустыню, но его место вождя племени было уже занято. Кроме того, он понял, что больше не имеет ничего общего с людьми в голубых шатрах. Как он красиво заметил, теперь я его племя. Уверен, отныне в его состав входишь и ты, дорогая.
— Мне было бы приятно, — с легкой улыбкой ответила она.
Наступила небольшая пауза. Кэтрин ощущала источаемый им магнетизм, знала, что он ждет от нее ответных чувств, ждет, что она обнимет его в ответ на легкое пожатие ее запястья. Прежде чем сдаться, прежде чем решимость покинет ее, Кэтрин спросила:
— А правда то, что сказала Соланж? Ты давал приказ подвергать людей порке здесь, в Альгамбре? Именно ты?
— Да, — ответил он.
Она подняла на него взгляд, невольно ища в его лице признаки того же беспощадного сумасшествия, которое видела в глазах Соланж.
— Но почему?
— Кажется, я рассказывал тебе, что со здешними рабами много лет обращались жестоко, тем не менее они всё, что у меня есть, а еще так много нужно сделать, чтобы не потерять плантацию. Надо отремонтировать и укрепить дамбу, чтобы она не треснула и не снесла все на своем пути. Надо посчитать и оценить скот, позаботиться о нем. Надо вспахать поля, починить изгородь, плюс еще тысяча всяких дел. Нет времени на неповиновение или ослушание, нет времени на мятежи. Сейчас единственная власть, которую признают и уважают эти люди, основана на страхе. Единственное, чего они боятся, — кнут. Доброта, доверие считаются у них проявлением слабости. Бывают моменты, когда подобное положение дел напоминает мне о нашем браке, милая Кэтрин.
Прикоснувшись к подбородку, он поднял ее голову, чтобы их глаза встретились.
