— Ах в этом плане… Нет. Все гораздо проще и эффективнее. Новичков ставят в невыносимые условия и давят до тех пор, пока эта самая "жесткая верхняя губа" как форма протеста и борьбы не появляется у них сама собой.
— И что это за "непереносимые усло"… — спросил было я, но закончить вопрос не успел.
— Младшеклассик — никто! — с пафосом перебил меня Дэвид. — Ему не позволено ничего, кроме строго выполнения абсолютно всех указаний как учителей, так и старших учеников. По сути, новичок — это раб старшеклассника. Поэтому к нему применимы какие угодно методы принуждения.
— Любые?
— Любые. Например, могут оставить без обеда. Или без сладкого. Без сна — тоже. Могут пороть. Бить. Как угодно издеваться. В старшей школе могут принудить к сожительству, но это необязательно, хоть и нередко случается. Все же школа-интернат раздельного, только для мальчиков, обучения… сам понимаешь. Чем искать проблем по публичным домам, проще решить свои проблемы прямо в школе. В младшей особой популярностью пользуется вылить в лицо неженки содержимое ночного горшка. Или даже объявить бойкот…
— Даже? Это так страшно, особенно по сравнению с другими описанными тобой унижениями?
— Еще бы! Сразу видно, что ты, друг, в школе-интернате не обучался. Обычный школьник, что ему? Перетерпел утро в школе и убежал домой, к маме и папе под подол. А у нас, рано взрослеющих детей истинных хозяев страны, все не так. Куда деваться в закрытом школе-интернате? Как жить, если становишься абсолютно один? Даже когда тебя окунают головой в унитаз, куда перед этим сходило полшколы, ты не остаешься отделен от коллектива. Ведь после этого урока с тобой продолжают совершенно спокойно общаться. А бойкот — ты перестаешь существовать для всех. С тобой не имеют никаких дел. Через тебя ходят. На место, где ты сидишь, бросают мусор. С тобой даже не разговаривают!.. А что разговаривать с пустотой?!
— Весело у вас, как я посмотрю, детство проходит. Даже деревянные игрушки, прибитые к потолку, перед таким меркнут…
— Ага. От такого, бывает, особо чувствительные в петлю лезут!
— Во. К слову. Неужели не бывает смертельных случаев или отчислений?
— Отчисления — бывают. Но кому нужны слабаки?
— И что, никто из них не жалуется? — удивился я.
— А кто будет хвастать своим позором на весь мир, чтобы потом стать изгоем? Да и кому жаловаться?
— Ну… Есть же, наверное, социальные службы? Или СМИ…
— Частные школы потому называются частными, что полностью освобождены от контроля! Что же касается прессы… Пф-ф! — презрительно фыркнул Дэвид. — Кто такое напечатает?
— То есть?
— Всем газетчикам отлично известно, что частные школы аристократии — это табу для журналистов. Писать можно только хорошее, но… никому не интересно читать унылые и скучные статьи без горячих или дурно пахнущих фактов, а значит, хороших продаж не будет!
— Кстати, — перелистнул я пару страниц. — Раз уж про это зашел разговор. Так. Вот это место:
— Да… Зелье болтливости великая сила, — закончил читать я отрывок текста, над которым долго сидел, попеременно меняя лист бумаги и ручку (в задницу надоевшие, но обязательные в Хогвартсе перья) на Омут Памяти.
— Зелье?
— Не важно. Ответь. Это возможно?
— Я о таком не знаю, но… Да. Это вполне возможно.
— А на всеобщее обозрение это не пускает цензура? — угадал я очевидную причину всеобщего спокойствия.
— Ха! Цензура! В нашей стране цензуры — нет! Цензура — это прерогатива отсталых, варварских государств, вроде бошей или комми.
— Тогда что такое Д-уведомление?
