Он вообще придерживался того мнения, что в специфических условиях, сложившихся в первые послевоенные годы, когда идеологический авторитет несколько ослаб, требуется повышенная дисциплина и жесткость руководства до тех нор, пока партия, обескровленная чистками, не восстанови свой силы и не займет подобающее ей руководящее положение в обществе. Наиболее подходящим человеком, способным безупречно осуществить такую смену курса, Сталин счел Андрея Жданова. Началась ненавистная эра «ждановщины», продолжавшаяся с 1946 по 1948 год. Как и раньше, все рычаги управления держал в своих руках Сталин, новый же исполнитель, Жданов, подобно Ягоде или Ежову, принимал на себя лишь ответственность за содеянное.
Поскольку от Сталина не укрылось, что со времени окончания войны в среде интеллигенции зрело стремление к изменениям в советском обществе, стремление, нашедшее свое выражение прежде всего в литературе в виде «отхода от классических принципов», вспыхнувшая в Советском Союзе «охота на ведьм» была направлена теперь преимущественно против этого «опасного» слоя общества. В соответствии с зарекомендовавшим себя рецептом быстро удавалось путем «допросов» разоблачить неугодных или проявляющих недостаточную собачью преданность высших функционеров из политбюро или Центрального Комитета как «перерожденцев» или «сторонников враждебных антипартийных группировок» и «уговорить их сделать чистосердечные покаянные признания». В ходе этой новой сталинской кампании насилия, жертвами которой пали многие родственники обвиняемых, для вынесения приговора достаточно было самых смехотворных обвинений. Так, например, для расправы с такими высокопоставленными функционерами, как Николай Вознесенский, достаточным оказалось того, что он осмелился «независимо» мыслить и недостаточно прославлял Сталина по различным поводам. Книги Вознесенского были уничтожены, а сам он впоследствии казнен. Сталин, как и прежде, руководствовался им же самим сформулированным принципом: «Мы будем уничтожать любого врага, даже если это будет старый большевик. Мы уничтожим весь его род, его семью. Всякого, кто своими действиями и мыслями, да, даже мыслями посягнет на единство социалистического государства, мы безжалостно уничтожим».
И эта волна преследований была порождена навязчивой бредовой идеей Сталина о том, что его повсюду окружают потенциальные враги. Эта идея проявлялась у него во все более патологических формах. Хотя в действительности на него не было совершено ни одного покушения, он жил в постоянном страхе, полагая, что большинство советских граждан только и думают о том, как бы его свергнуть или убить. Может быть, несмотря на полный аморализм, беспримерное отсутствие совести и мессианскую убежденность в том, что он стоит над законами и может делать с людьми все, что ему заблагорассудится, его все же начинали тяготить воспоминания о собственных злодеяниях, и он ощущал страх, что его в конце концов настигнет проклятие двадцати миллионов сограждан — в такое число жертв обошелся массовый террор, не считая потерь военных лет. Невольно вспоминаются эсхиловы «Эвмениды», где изображены богини мести эринии, погружающие злодея в безумие и путающие его чувства, взирающие на него налитыми кровью глазами, день и ночь преследующие его, подобно гонимому зверю. Даже постоянная бдительнейшая охрана его персоны чекистами — специально обученными телохранителями — не давала ему ощущения истинной безопасности, из-за чего он пришел к абсурдной мысли найти себе «двойника», который, заменяя его в определенных случаях, самым надежным образом защитил бы его от возможного покушения.
Кажущаяся на первый взгляд дикой история «бутафорского Сталина» уже давно была известна западным спецслужбам, но в России ее подтвердили только в 1990 году. Журнал «Советская молодежь» тщательно собрал все доступные данные и факты на эту тему, и в его январском номере перед читателями предстал собственной персоной двойник Сталина в лице бухгалтера, еврея по фамилии Любицкий. Внешне Любицкий практически не отличался от Сталина, а после обучения присущим ему особенностям, движениям и формам общения стал настолько не отличим от него, что даже членам правительства на почетной трибуне на Красной площади было чрезвычайно сложно заметить различие. По неизвестным причинам, которые, по всей видимости, опять же коренились в параноидальных идеях Сталина, Любицкий был в 1952 году арестован и заключен в один из сибирских лагерей, откуда вышел только после смерти диктатора. Согласно Ванденбергу, у Любицкого взяли подписку о том, что он будет хранить свою деликатную роль двойника Сталина в строгом секрете. Поэтому он решился рассказать всю правду лишь незадолго до смерти.
