Вот у Крылова всё хорошо. Родители Анны, теперь уже Крыловой, а в девичестве Жемчужниковой, дали таки согласие на их брак. И вот уже месяц, как он счастливый муж. Вместе с женой, будущий великий баснописец получил и две деревеньки там же, в Брянском уезде, которые были её приданым.
Кстати, а ведь это уже отступление от моей той истории. Иван Андреевич Крылов, сколько помню, никогда женат не был!
А вот Габриэль уехал. Не смог я его удержать. Даже мои посулы о том, что мы с ним откроем заводик в Брянске, где он будет полным хозяином, его не остановили. Как компромисс, мы решили, что он всё-таки подумает, над тем, чтобы мы ему сделали новые документы. Мы - это не я и Габриэль, а я и Крылов. ... Нет, ну, подумать обещал, конечно, Габриэль. ... Когда я, прикинул резоны и рассказал суть проблемы Ивану Андреевичу, он, вопреки моим опасениям, отнёсся к авантюре поменять Габриэлю национальность, спокойно и, даже, предложил более простое решение - 'посулы', как он сказал, существуют очень давно и существовать будут до тех пор, пока проблему уже нельзя будет решить с помощью денег ..., то есть всегда. В данном контексте 'посулы' оказались банальной взяткой.
Люди сидят уже за столами. Батюшка ждёт только меня, что бы прочитать молитву. Надо уважить людей, уважить память Степана. Я понимаю, что это выходит за рамки их мировоззрения, но поступать по-другому не хочу. Слишком многим я обязан покойному.
> Покойся с миром, Степан Кузьмич...
Я выпил три рюмки и ушёл ...
А ночью мне приснился сон.
Похоронка пришла в октябре сорок второго.
Мать была дома, только подоила козу и занесла из сенец кружку с молоком. Полную литровую кружку молока. Серёжка с маленькой Зинкой сидели за столом. Таня расставляла нехитрую посуду. Тётя Нȧдюшка, жена материного брата, резала хлеб. Её скрюченные артритом руки плохо держали нож, и Таня каждый раз боялась, что она порежется.
Следом за матерью из сеней в дом вошла Наташка-почтальонша, замотанная в шаль по самые глаза. Впрочем, так она ходила всегда.
- Тётка Феня, Вам вот... - Что 'вот' она не договорила. Просто молча протянула матери какую-то жёлтую бумагу.
- Мать поставила кружку на стол. И, не села, а скорее упала на табуретку.
- Что это? - Голос матери был непривычно глухим и каким-то потерянным.
- Вот. - Наташка не могла выговорить название того, что она принесла.
Серёжка выскочил из-за стола и выхватил бумагу.
- Так, так, ... Федосье Андреевне, - Начал читать он. - Ваш сын...
Мать завыла, упала на колени, и так на коленях воя подползла к кровати, обхватила её руками и забилась.
Заревела испуганная Зинка, заголосила Нȧдюшка. Только Таня и Серёжка растерявшись, прижавшись друг к другу, ещё до конца не понимая, что произошло, столбами стояли посреди ГОРЯ!
Я лежу с открытыми глазами. Я осознаю, что лежу с открытыми глазами и смотрю в верх, в темноту. Горе! Я чувствую горе.
То, что я видел, нельзя было назвать сном. Я видел ГОРЕ!
Я знаю, что это было. Мне это рассказывала мать. И та мать, которая была в моём видении или сне, была мне как раз бабушкой. Это она в октябре 42 года получила похоронку на своего старшего сына. Было это не в Навле, а в эвакуации где-то в Саратовской области под городом Энгельсом. Это я и видел.
