Оправдывая разоружение Германии подобным способом, союзники подрывали психологическую готовность, требуемую для защиты их соглашения. На первый раз Германия могла заявить, и она это сделала, что ее подвергают дискриминации, и потребовать, либо чтобы ей разрешили перевооружиться, либо чтобы другие нации снизили свой уровень вооружений до ее уровня. В процессе получилось, что касающиеся разоружения статьи Версальского договора в итоге деморализовали самих победителей. На каждой конференции по разоружению Германия, как правило, с претензией на высокие моральные принципы поднимала этот вопрос, в котором ее обычно поддерживала Великобритания. Но если бы Франция согласилась на равенство с Германией в области перевооружений, то исчезли бы все возможности обеспечения независимости восточноевропейских стран. В таком случае статьи договора о разоружении должны были бы предусматривать либо разоружение Франции, либо перевооружение Германии. Ни в том, ни в другом случае Франция не была бы достаточно сильна, чтобы защитить Восточную Европу или в долгосрочном плане даже саму себя.
Точно так же и запрет на объединение Австрии и Германии противоречил принципу самоопределения, как и наличие значительного немецкого меньшинства в Чехословакии и в меньшей степени в Польше. Таким образом, германский ирредентизм, то есть стремление к воссоединению всех немцев, поддерживался основополагающим принципом Версальского договора, отягощая чувство вины демократических стран.
Грубейшим психологическим просчетом договора стала статья 231, так называемая «статья о вине за войну». В ней говорилось, что Германия несет исключительную ответственность за развязывание Первой мировой войны, и выражалось суровое моральное осуждение. Большинство содержащихся в договоре наказывающих мер в отношении Германии — экономических, военных и политических — основывались на утверждении, что вина за возникновение мирового пожара полностью лежит на Германии.
Миротворцы XVIII века восприняли бы «статью о вине за войну» абсурдом. Для них войны были аморальной неизбежностью, вызванной столкновением интересов. В договорах, которыми завершались войны XVIII века, проигравшие платили свою цену, но без всякого морального ее оправдания. Но для Вильсона и составителей мирного договора в Версале причину войны 1914–1918 годов следовало приписать некоему злу, которое должно быть наказано.
Когда, однако, ненависть уменьшилась, умные наблюдатели заметили, что вопрос ответственности за возникновение войны гораздо более сложен. Конечно, Германия несла значительную долю ответственности, но было ли справедливо выделять одну только Германию для применения меры наказания? Действительно ли верна была статья 231? Стоило только такому вопросу возникнуть, особенно в Великобритании в 1920-е годы, как твердое намерение осуществить санкционные меры против Германии, предусмотренные договором, стало заметно слабеть. Миротворцы, которых мучила совесть, задавались вопросом: справедливо ли то, что они сотворили, и это повлекло за собой отсутствие решимости воплотить договор на практике. Германия, конечно, по этому поводу повела себя безответственно. В немецких публичных выступлениях статья 231 стала называться «ложью о вине за войну». Физическая трудность обеспечить баланс сил соответствовала психологической трудности создания морального равновесия.
Таким образом, авторы версальского урегулирования получили как раз противоположный результат, в сравнении с тем, что они задумали сделать. Они попытались ослабить Германию физически, а вместо этого укрепили ее геополитически. В долгосрочном плане Германия после Версаля оказалась в гораздо лучшем положении для доминирования над Европой, чем перед войной. Как только Германия сбросила с себя путы разоружения, для чего потребовалось лишь немного времени, она не могла не возродиться гораздо более могущественной, как никогда прежде. Гарольд Никольсон суммировал это таким образом: «Мы прибыли в Париж, будучи уверенными в том, что вскоре будет создан новый порядок; мы уехали оттуда, убедившись в том, что новый порядок просто-напросто загадил старый»[332].
