Еще в 1916 году лорд Бальфур, тогдашний британский министр иностранных дел, предвидел, по крайней мере, часть опасности, которая маячила перед Европой, когда он предупреждал, что существование независимой Польши сделает Францию беззащитной в следующей войне. По его словам, если бы «Польша стала независимым королевством, превратившись в буферное государство между Россией и Германией, то в будущей войне Франция оказалась бы предоставленной на милость Германии по той причине, что Россия не смогла бы прийти ей на помощь, не нарушив нейтралитета Польши»[331] — точная дилемма 1939 года. Чтобы сдерживать Германию, Франции требовался союзник на востоке, который мог бы принудить Германию вести войну на два фронта. Россия была единственной страной, достаточно сильной для выполнения такой роли. Но в условиях, когда Польша разделяла Германию и Россию, Россия могла оказывать нажим на Германию, только нарушая неприкосновенность Польши. А сама Польша была слишком слаба, чтобы взять на себя роль России. Версальский договор фактически предоставлял стимул для России и Германии разделить Польшу, что в точности они и сделали 20 лет спустя.
В отсутствие великой державы на востоке, которая могла бы сыграть роль союзника, Франция поспешила усилить вновь образованные государства, чтобы создать иллюзию противостояния Германии на двух фронтах. Она поддерживала новые восточноевропейские государства в их желании урвать дополнительные территории от Германии или от того, что осталось от Венгрии. Несомненно, у новых государств был стимул поддерживать у Франции иллюзии по поводу того, что они смогли бы послужить противовесом Германии. И, тем не менее, эти новорожденные государства никак не были способны принять на себя роль, которую до того времени играли Австрия и Россия. Раздираемые внутренними конфликтами и взаимным соперничеством, они были слишком слабы. А на востоке маячила восстанавливающаяся Россия, бурлящая по поводу своих собственных территориальных потерь. Восстановив свои силы, Россия сделалась такой же внушительной угрозой независимости малых стран, как и Германия.
Таким образом, стабильность на континенте теперь стала зависеть от Франции. В свое время, чтобы сломить Германию, потребовались объединенные силы Америки, Великобритании, Франции и России. Из числа этих стран Америка вновь вернулась к изоляционизму, а Россия была оторвана от Европы революционной драмой и так называемым «санитарным кордоном» из малых восточноевропейских государств, ставших на пути прямой русской помощи Франции. Для сохранения мира Франция должна была бы играть роль полицейского во всей Европе. Но она не только утратила вкус и лишилась сил для проведения такого рода интервенционистской политики, но, даже если бы она и попыталась ее проводить, то оказалась бы в одиночестве, брошенная как Америкой, так и Великобританией.
Самым опасным недостатком версальского урегулирования была, однако, психологическая слабость. Мировой порядок, созданный Венским конгрессом, цементировался принципом консервативного единства, соединенного вкупе с принципом баланса сил; по сути, те державы, усилия которых требовались в наибольшей степени для его поддержания, также считали его справедливым. Версальское урегулирование было мертворожденным, поскольку ценности, которые оно проповедовало, вступали в противоречие со стимулами, необходимыми для его поддержания: большинство государств, требуемое для обеспечения защиты соглашения, считали его в той или иной мере несправедливым.
Парадокс Первой мировой войны заключался в том, что ее вели ради того, чтобы ограничить германскую мощь и предотвратить нарастающее германское превосходство, и что она довела общественное мнение до такой точки, при которой стало невозможным достижение примирительного мира. И тем не менее в итоге вильсонианские принципы помешали заключить мир, ограничивающий мощь Германии, как не было и разделяемого всеми чувства справедливости. Ценой проведения внешней политики на базе абстрактных принципов является отсутствие возможности определения различий между отдельными событиями. Поскольку руководители стран, собравшиеся в Версале, не желали уменьшить мощь Германии, ни руководствуясь правом победителей, ни посредством расчета баланса сил, они были обязаны оправдать разоружение Германии как первый этап запланированного всеобщего разоружения, а репарации объявить формой искупления вины за развязанную войну как таковую.
