Острота стоявшей перед Францией дилеммы заключалась в том, что после Локарно Франция более не была в состоянии следовать собственным убеждениям и была вынуждена соглашаться на урегулирование, чтобы победить собственные страхи. Французская политика все в большей степени носила оборонительный характер противодействия. Символичным для подобного рода умонастроения было начало строительства Францией линии Мажино, когда еще не прошло и двух лет после Локарно, то есть тогда, когда Германия все еще была разоруженной, а независимость новых государств Восточной Европы зависела от способности Франции прийти им на помощь. В случае германской агрессии Восточная Европа могла бы быть спасена только в том случае, если бы Франция приняла наступательную стратегию, сфокусированную на использование демилитаризованной Рейнской области в качестве некоего заложника. И тем не менее строительство линии Мажино доказывало, что Франция намерена придерживаться оборонительной тактики внутри собственных границ, тем самым развязывая руки Германии с тем, чтобы та могла свободно действовать на Востоке. Политическая и военная стратегии Франции окончательно разошлись.
Сбитые с толку руководители имеют тенденцию подменять пиар-кампанию умением ориентироваться. Подталкиваемый желанием прослыть деятельным политиком, Бриан воспользовался десятой годовщиной вступления Америки в войну, представив в июне 1927 года Вашингтону проект договора, согласно которому два правительства отвергали бы войну в отношениях друг с другом и соглашались бы на урегулирование всех споров мирным путем. Американский государственный секретарь Фрэнк Б. Келлог даже не знал, как отреагировать на документ, который отвергал то, чего никто не опасался, и предлагал то, что считалось само собой разумеющимся. Приближение 1928 года, года выборов, помогло Келлогу отбросить сомнения; «мир» как таковой был популярен, а проект Бриана имел то преимущество, что из него не проистекало никаких практических последствий.
В начале 1928 года государственный секретарь Келлог прервал молчание и принял проект договора. Но он пошел дальше и даже предложил Бриану лучший вариант, предусматривающий, чтобы к осуждению войны подключилось как можно большее количество других стран. Предложение оказалось настолько же неотразимым, насколько и бессмысленным. 27 августа 1928 года Парижский пакт (ставший широко известным как пакт Бриана́—Келлога), отвергающий войну как средство ведения национальной политики, был подписан с большим шумом пятнадцатью странами. Его быстро ратифицировали практически все страны мира, включая Германию, Японию и Италию, то есть те страны, чья агрессия омрачит последующее десятилетие.
Стоило только подписать этот пакт, как сомнения охватили государственных деятелей в разных странах мира. Франция оговорила свое изначальное предложение, включив положение, легализующее войны, носящие характер самообороны, и войны во исполнение обязательств, вытекающих из Устава Лиги и локарнских гарантий, а также от всех союзных обязательств Франции. Вопрос, таким образом, вернулся к исходной точке, так как исключения вбирали в себя все практически возможные ситуации. Затем уже Великобритания стала настаивать на свободе действий в деле защиты империи. Оговорки Америки носили самый всеобъемлющий характер: сюда вошла доктрина Монро, право на самооборону и оговорка о праве каждой нации самостоятельно определять критерии самозащиты. Сохранив все возможные лазейки, Соединенные Штаты отказались также от участия в любых действиях по принуждению.
Давая свидетельские показания перед сенатским комитетом по иностранным делам несколько месяцев спустя, Келлог выдвинул невероятнейшую теорию о том, что Соединенные Штаты не несут никаких обязательств согласно этому пакту с целью оказания помощи жертвам агрессии, поскольку такая агрессия показала бы, что пакт уже аннулирован. «Предположим, что какая-либо другая страна нарушает этот договор; почему мы должны проявлять интерес к нему?» — спросил сенатор Уолш от штата Монтана. «Для этого нет ни малейшей причины», — ответил государственный секретарь[379].
Келлог свел договор к тавтологии: Парижский пакт сохраняет мир до тех пор, пока мир сохраняется. Война была запрещена при всех обстоятельствах, кроме тех, которые можно было предвидеть. Неудивительно, что Д. В. Броган так высказался по поводу пакта Бриана́—Келлога: «Соединенные Штаты, покончившие при помощи восемнадцатой поправки к Конституции со злом выпивки, призвали мир покончить с войной при помощи клятвенного зарока. Мир, не рискуя ни поверить в это, ни усомниться в этом, повиновался»[380].
В данном случае первоначальная идея Бриана была превращена давними союзниками в средство давления на Францию. С этого времени широко утверждалось, что в связи с объявлением войны вне закона Франция обязана ускорить собственное разоружение. Для демонстрации символа наступления эры доброй воли союзные державы прекратили оккупацию Рейнской области в 1928 году, за пять лет до срока.
