Одновременно Остин Чемберлен довел до всеобщего сведения, что, с точки зрения Великобритании, польская граница с Германией может, а по существу, должна быть скорректирована, если только Германия проявит к этому делу цивилизованный подход:
«Если она [Германия] вступит в Лигу и станет играть там свою роль в духе дружбы и примирения, то я лично верю, что в течение разумного количества лет она достигнет такого положения, когда ее торгово-экономическая поддержка окажется настолько необходимой, а политическая дружба настолько желанной для Польши, что она, не обращаясь к механизму Лиги, сможет в дружественном порядке договориться обо всем напрямую с поляками. …И если немецкая общественность и пресса перестанут слишком много говорить о восточных границах, то они смогут гораздо быстрее добиться какого-то решения»[381].
Штреземан весьма умело воспользовался вступлением Германии в Лигу Наций, повысив, с одной стороны, свои возможности в отношении Советского Союза, а с другой стороны, усилив германское давление на Францию в целях достижения паритета в области вооружений. К примеру, Штреземан запросил и получил разрешение в порядке исключения на участие Германии в миротворческих мероприятиях, предусмотренных Уставом Лиги Наций (статья 16), на том основании, что разоруженная Германия не может себе позволить риска применения к ней санкций. Затем, вполне в стиле Бисмарка, Штреземан уведомил Москву, что просьба о предоставлении подобного исключительного разрешения была дана благодаря нежеланию Германии присоединяться к каким бы то ни было антисоветским коалициям.
Москва поняла намек с полуслова. Не прошло и года с момента подписания Локарнского пакта, как в апреле 1926 года в Берлине был подписан договор о нейтралитете между Советским Союзом и Германией. Каждая из сторон согласилась оставаться нейтральной в случае нападения на другую сторону; каждая сторона согласилась не присоединяться ни к какому политическому объединению или экономическому бойкоту, направленному против другой стороны, — предположительно, независимо от мотивов. На деле это означало, что эти две страны в отношениях друг с другом выводили себя из системы применения коллективной безопасности в отношении друг друга. А Германия уже исключила себя из системы санкций против кого бы то ни было. Берлин и Москва были едины в своем враждебном отношении к Польше, и германский канцлер Вирт так заявлял своему послу в Москве Ульриху фон Брокдорф-Ранцау: «Одно скажу Вам откровенно: Польша должна быть ликвидирована. …Я не заключаю никаких договоров, которые могли бы усилить Польшу»[382].
Тем не менее французские государственные деятели, особенно Бриан, сделали вывод, что «политика выполнения» обязательств по договору остается для Франции единственным реалистическим вариантом. Если оправдаются худшие опасения Франции, и Германия вернется к воинственной политике, надежда со временем обрести британскую поддержку и сохранить добрую волю со стороны Америки, несомненно, будет поставлена под угрозу, если Францию можно будет упрекнуть в срыве политики примирения.
Постепенно европейский центр тяжести перемещался в Берлин. Поразительно, но, по крайней мере, в ретроспективе, положение Штреземана внутри страны все это время трещало по швам. Преобладание националистического подхода просматривалось в отношении к плану Юнга, который был предложен союзниками по истечении в 1929 году пятилетнего срока действия плана Дауэса. По плану Юнга германские репарации в очередной раз уменьшались, и устанавливалась конечная, пусть даже весьма отдаленная, дата их выплат. В 1924 году план Дауэса был принят при поддержке германских консерваторов; в 1929 году план Юнга, предлагавший более выгодные условия, подвергся яростным атакам со стороны германских консервативных кругов, поддержанных поднимающейся нацистской партией и коммунистами. Он был окончательно принят рейхстагом с перевесом всего в 20 голосов.
В течение нескольких лет выражение, подразумевающее «дух Локарно» означало надежды на добрую волю среди бывших противников по Первой мировой войне. Но в немецком языке слово «дух» означает также «злой дух», так что к концу десятилетия стало модным в националистических кругах делать заявления по поводу «злого духа Локарно». Столь циничное отношение к центральному элементу версальского международного порядка существовало даже в мирные дни экономического восстановления Германии, пока депрессия не повлекла за собой необратимую радикализацию германской политики.
