После десятилетия, когда фокусом дипломатической деятельности была Европа, именно Япония — неожиданно — продемонстрировала пустоту концепции коллективной безопасности и Лиги в целом, начав в 1930-е годы десятилетие нагнетания насилия.
В 1931 году японские вооруженные силы оккупировали Маньчжурию, юридически являвшуюся частью Китая, хотя власть китайского центрального правительства не осуществлялась здесь уже многие годы. Интервенция такого масштаба не проводилась со времени основания Лиги. Но Лига не обладала механизмом принуждения даже применительно к экономическим санкциям, предусмотренным статьей 16. В своих сомнениях Лига служила примером главной дилеммы системы коллективной безопасности: ни одна страна не была готова вести войну против Японии (или была в состоянии сделать это без американского участия, поскольку японский флот господствовал в азиатских водах). Даже если бы существовал механизм экономических санкций, ни одна страна не пожелала бы свертывать торговлю с Японией в разгар депрессии; с другой стороны, ни одна страна не была готова принять оккупацию Маньчжурии. Никто из членов Лиги не знал, как преодолеть эти возникшие по собственной вине противоречия.
Наконец был придуман механизм полного бездействия. Он принял форму комиссии по расследованию — стандартный инструмент дипломатического сигнализирования того, что желаемым исходом является бездействие. Требуется время на созыв таких комиссий, проведение изучения вопроса и достижение консенсуса — а на этой стадии, если повезет, предмет изучения может вовсе перестать существовать. Япония чувствовала себя до такой степени уверенно в этой ситуации, что сама взяла на себя инициативу рекомендовать такого рода проработку вопроса. Ставшая известной комиссия Литтона доложила, что Япония оправдывала свои обиды, но совершила ошибку, не исчерпав первоначально все мирные способы восстановления справедливости. Но даже этот самый мягкий из упреков за оккупацию территории, превышающей собственную площадь, оказался чрезмерным для Японии, которая ответила выходом из Лиги Наций. Это был первый шаг к развалу всей организации.
В Европе этот инцидент в целом трактовался как своего рода психическое расстройство, аберрация, присущая дальним континентам. Переговоры по разоружению продолжались, словно и не было маньчжурского кризиса, превращая дебаты относительно противопоставления безопасности паритету в преимущественно церемониальный акт. Затем 30 января 1933 года Гитлер пришел к власти в Германии и продемонстрировал, что Версальская система и на самом деле являлась карточным домиком.
Приход Гитлера к власти ознаменовал одну из величайших катастроф мировой истории. Но, с его точки зрения, крах карточного домика, олицетворявшего версальский международный порядок, мог бы происходить мирным путем или, по крайней мере, без какой-либо катастрофы. То, что Германия в процессе этого стала бы сильнейшей страной на континенте, было неизбежно; оргия убийств и опустошений, которую она развязала, явилась работой одной дьявольской личности.
Гитлер приобрел высокое положение благодаря ораторскому искусству. В отличие от прочих революционных лидеров, он был политическим авантюристом-одиночкой, за которым не стояла какая-либо заметная школа политической мысли. Его философия, выраженная в «Майн кампф», колебалась от банальностей до фантастики и представляла собой популяризированное переложение крайних праворадикальных прописных истин. Сама по себе, она никогда бы не смогла поднять интеллектуальную волну, кульминацией которой стала бы революция, как это сделал Маркс со своим «Капиталом» или философы XVIII века своими трудами.
Мастерство демагога катапультировало Гитлера в руководство Германии и оставалось непременным его инструментом на протяжении всей карьеры. Обладая инстинктами изгоя и безошибочным взглядом, выискивающим психологические слабости, он постоянно ставил своих противников в различные невыгодные ситуации, пока они не оказывались полностью деморализованными и готовыми признать его власть. В международном плане он безжалостно эксплуатировал больную совесть демократических стран в связи с Версальским договором.
Будучи главой правительства, Гитлер полагался скорее на инстинкт, чем на анализ. Воображая себя художником, он отвергал сидячий образ жизни и постоянно и неутомимо находился в движении. Гитлер не любил Берлин и находил утешение в своем баварском уединении, где мог восстанавливаться по нескольку месяцев зараз, хотя и там ему быстро все надоедало. Поскольку он ненавидел организованный ритм работы, а министрам бывало трудно попасть к нему, выработка политических решений проходила от случая к случаю, урывками. Шло в ход все, что сочеталось со вспышками его маниакальной активности; все, что требовало систематических, продолжительных усилий, тянулось чрезвычайно медленно.
