Всепоглощающая психологическая зависимость Франции от Великобритании может объяснить тот факт, почему Франция не делала никаких военных приготовлений. Даже тогда, когда французский посол в Берлине Андре Франсуа-Понсе предупреждал 21 ноября 1935 года, что введение Германией войск в Рейнскую область неизбежно, — за целых три с половиной месяца до фактически свершившегося события[408]. И тем не менее Франция не осмелилась ни произвести мобилизацию, ни предпринять меры защиты военного характера, чтобы ее не обвинили в провоцировании того, что она боялась. Франция также не подняла этот вопрос на переговорах с Германией, так как не знала, что делать, если Германия проигнорирует ее предупреждения или открыто заявит о своих намерениях.
Но совершенно необъяснимым в поведении Франции в 1935 году, однако, остается тот факт, что французский генеральный штаб вообще не предусмотрел никаких положений в рамках внутреннего планирования даже после предупреждения Франсуа-Понсе. Неужели французский генеральный штаб не верил собственным дипломатам? Неужели это произошло потому, что Франция не могла заставить себя покинуть убежище своих фортификационных сооружений даже в целях обороны жизненно важной буферной зоны, которую и представляла собой демилитаризованная Рейнская область? Или, может быть, Франция уже чувствовала себя до такой степени обреченной, что ее главной целью стала отсрочка войны в надежде, что произойдут какие-либо непредвиденные перемены и изменят ситуацию в ее пользу, хотя она сама уже не была способна обеспечить подобные перемены собственными действиями?
Возвышающимся символом такого состояния ума была, конечно, сама линия Мажино, которую Франция возводила в течение десяти лет, затратив огромные средства. Тем самым Франция обрекла себя на стратегическую оборону в тот самый год, когда она гарантировала независимость Польши и Чехословакии. Признаком аналогичного умопомрачения было непонятное французское решение оборвать строительство линии Мажино у бельгийской границы, что полностью противоречило опыту Первой мировой войны. Поскольку если все же считать франко-германскую войну действительно возможной, то почему тогда невозможно немецкое нападение через Бельгию? Если Франция опасалась, что Бельгия падет духом, узнав, что главная линия французской обороны обходит эту страну, то Бельгии мог бы быть предоставлен выбор либо согласиться с продлением линии Мажино вдоль бельгийско-германской границы, либо, если это будет отвергнуто, линия Мажино могла бы быть продлена до моря по линии франко-бельгийской границы. Франция не сделала ни того, ни другого.
Когда политические лидеры принимают решение, разведывательные службы стремятся отыскать оправдание этим решениям. Массовая литература и фильмы часто рисуют прямо противоположное — разработчиков политического курса в роли безвольных орудий в руках экспертов разведки. В реальном мире оценки разведок чаще всего следуют за политическими решениями, а не направляют их. Это может объяснить дикие преувеличения относительно германской мощи, разрушившие военные оценки Франции. В момент введения германских войск в Рейнскую область французский главнокомандующий генерал Морис Гамелен заявил гражданским руководителям, что обученные резервы Германии уже равняются французским и что у Германии боевой техники больше, чем у Франции, — абсурдная оценка на второй год перевооружения Германии. Политические рекомендации потекли потоком из этой порочной предпосылки о германской военной мощи. Гамелен сделал вывод, что Франция не должна предпринимать
