Только обстановка исключительной опасности могла сподвигнуть Сталина сбросить ореол некоей таинственной угрозы, который был его любимым методом управления. Тогдашний заместитель министра иностранных дел Андрей Вышинский сказал послу вишистской Франции, что занятие Сталиным государственного поста ознаменовало «величайшее событие за всю историю Советского Союза с момента его возникновения»[471]. Фон дер Шуленбург полагал, что разгадал намерения Сталина. «На мой взгляд, — говорил он Риббентропу, — можно со всей определенностью предположить, что Сталин поставил внешнеполитическую задачу исключительной важности перед Советским Союзом, которой он надеется достичь ценою личных усилий. Я твердо уверен в том, что в нынешней международной обстановке, которую он считает серьезной, Сталин поставил перед собою цель уберечь Советский Союз от конфликта с Германией»[472].
Несколько последующих недель подтвердили точность предвидения германского посла. Как бы посылая успокоительный сигнал Германии, ТАСС в сообщении от 8 мая отрицал факт необычной концентрации советских войск на западных границах. В течение последующих недель Сталин разорвал дипломатические отношения со всеми европейскими правительствами в изгнании, базирующимися в Лондоне, сопровождая это оскорбительными разъяснениями, что теперь всеми их делами будет заниматься германское посольство. Одновременно Сталин признал марионеточные правительства, которые Германия поставила на некоторых из оккупированных территорий. В целом Сталин лез из кожи вон, чтобы заверить Германию в признании им всех ее действующих завоеваний.
Чтобы устранить любой возможный предлог для агрессии, Сталин не дал передовым советским соединениям перейти на повышенную боевую готовность. И оставил без внимания британские и американские предупреждения о неминуемом германском нападении — частично, возможно, потому, что подозревал англосаксов в желании втянуть его в схватку с Германией. Хотя Сталин запретил открывать огонь по все чаще нарушающим границы самолетам-разведчикам, в отдалении от границы он разрешал проведение учений по гражданской противовоздушной обороне и призыв резервистов. Сталин, очевидно, решил, что наилучший шанс для сделки в последний момент заключается в том, чтобы заверить Германию в своих намерениях, особенно с учетом того, что ни одна из контрмер не могла иметь решающего значения.
13 июня, за девять дней до нападения Германии, ТАСС опубликовал очередное официальное заявление, отрицавшее широко распространившиеся слухи о неизбежности войны. Советский Союз, как говорилось в заявлении, намеревается соблюдать все существующие соглашения с Германией. В сообщении ТАСС также делался прозрачный намек на возможность проведения новых переговоров, чтобы добиться более приемлемых решений по всем спорным вопросам. То, что Сталин был действительно готов пойти на крупные уступки, видно из реакции Молотова, когда 22 июня фон дер Шуленбург привез ему германское объявление войны. Советский Союз, как жалобно уговаривал Молотов, был готов убрать все свои войска с границы в знак очередного заверения в адрес Германии. Все прочие требования могут быть предметом переговоров. Молотов сказал, как бы оправдываясь, что было для него весьма нехарактерно: «Мы этого не заслужили!»[473]
Несомненно, Сталин был до такой степени потрясен тем, что Германия объявила ему войну, что впал в некое подобие депрессии, продолжавшееся около десяти дней. Однако 3 июля он вновь взял бразды правления в свои руки и произнес по радио важную речь. В отличие от Гитлера, Сталин не был прирожденным оратором. Он редко выступал публично, а когда выступал, был исключительно педантичен. В этом выступлении он тоже сухо говорил о гигантских задачах, вставших перед народами России. И тем не менее такая обыденность вселяла определенную решимость и вызывала ощущение того, что с этой работой, какой бы огромной она ни казалась, можно справиться.
«История показывает, — сказал Сталин, — что непобедимых армий нет, и никогда не было». Давая приказ на уничтожение всего промышленного оборудования и подвижного состава и на формирование партизанских отрядов за немецкой линией фронта, Сталин зачитал ряды цифр, словно бухгалтер. Единственную уступку риторике он сделал в начале речи. Никогда еще Сталин не обращался к народу от себя лично — и никогда больше этого не сделает: «Товарищи! Граждане! Братья и сестры! Бойцы нашей армии и флота! К вам обращаюсь я, друзья мои!»[474]
