Рузвельт уже успел побывать заместителем министра военно-морского флота в правительстве Вильсона и кандидатом от Демократической партии на пост вице-президента на выборах 1920 года. Многие руководители, в том числе де Голль, Черчилль и Аденауэр, вынуждены были примириться с естественным при продвижении к величию одиночеством ко времени отхода от общественной жизни. Одиночество Рузвельта было навязано ему полиомиелитом, которым он заболел в 1921 году. Благодаря исключительной силе воли он сумел преодолеть немощь и научился стоять, опираясь на каркас из стальных шин, и даже делать несколько шагов, появляясь перед публикой, словно он вовсе не парализован. И до доклада конгрессу по Ялте в 1945 году Рузвельт всегда произносил важные речи стоя. А поскольку средства массовой информации сотрудничали с Рузвельтом и помогали ему играть свою роль с достоинством, подавляющее большинство американцев понятия не имели о степени обездвиженности Рузвельта, и к их представлению о нем никогда не примешивалось чувство жалости.
Рузвельт, полный энергии лидер, использовавший собственное обаяние, чтобы сохранять замкнутость и отчужденность, представлял собой противоречивое сочетание политического манипулятора и человека, способного предвидеть будущее. Он управлял, чаще повинуясь инстинкту, чем опираясь на анализ, и вызывал резко контрастирующие ощущения[477]. Как резюмировал Исайя Берлин, Рузвельт обладал серьезными недостатками, которые включали беспринципность, безжалостность и цинизм. И тем не менее Берлин делал вывод, что в итоге все они в значительной степени перевешивались его положительными чертами:
«Его сторонников привлекали перевешивающие качества редкого и вдохновляющего порядка: он был великодушным и обладал широким политическим горизонтом, богатым воображением, пониманием времени, в котором жил, и направления движения великих новых сил в XX веке…»[478]
Таков был президент, приведший Америку к руководящей роли на международной арене, в среде, в которой вопросы войны и мира, прогресса или загнивания повсюду в мире стали зависеть от его видения и преданности делу.
Путь Америки от вступления в Первую мировую войну до активного участия во Второй оказался долгим — и он был прерван почти полным поворотом страны к изоляционизму. Глубина тогдашнего отвращения американцев к международным делам наглядно иллюстрирует масштабы достижений Рузвельта. И поэтому необходимо дать краткий обзор исторического фона, на котором проводил свою политику Рузвельт.
В 1920-е годы настроение Америки было двояким, колеблясь между желанием отстаивать универсально применимые принципы и необходимостью их оправдывать в интересах изоляционистской внешней политики. Американцы даже с еще бо́льшим пылом пристрастились к высказываниям на традиционные темы своей внешней политики: об уникальности миссии Америки как образца свободы, моральном превосходстве демократической внешней политики, четко отлаженных взаимоотношениях между личной и международной моралью, важности открытой дипломатии и замене принципа баланса сил международным консенсусом, выраженным в Лиге Наций.
Все эти предположительно универсальные принципы применялись во имя американского изоляционизма. Американцы все еще не были в состоянии поверить в то, что что-либо за пределами Западного полушария может в принципе угрожать их безопасности. Америка 1920-х и 1930-х годов отвергала даже свою собственную доктрину коллективной безопасности, чтобы она не вовлекла ее во враждебные отношения между далекими, воинственными сообществами. Положения Версальского договора воспринимались как взывающие к мести, а репарации как обреченные на провал. Когда французы оккупировали Рур, Америка воспользовалась этим, чтобы вывести из Рейнской области остававшиеся там оккупационные войска. Вильсонианская исключительность устанавливала такие критерии, которые ни один международный порядок не в состоянии был реализовать, и это делало разочарование частью самого его существования.
Разочарование в результатах войны в значительной степени стерло различия между интернационалистами и изоляционистами. Даже самые либеральные интернационалисты больше не считали, что поддержание страдающего дефектами послевоенного урегулирования в американских интересах. И ни у одной политически значимой группировки не нашлось ни одного доброго слова на тему баланса сил. То, что выдавалось за интернационализм, ассоциировалось скорее с членством в Лиге Наций, чем с повседневным участием в международной дипломатии. И даже наиболее преданные интернационалисты настаивали на том, что доктрина Монро стоит превыше Лиги Наций, и отказывались от идеи участия Америки в мероприятиях Лиги по принуждению, даже если это были мероприятия экономического характера.
