Гитлер наконец-то получил войну, которую хотел. И предопределил свою судьбу, которую, если это возможно, он тоже всегда хотел. Немецкие руководители, воюющие теперь на два фронта, второй раз за одно поколение переоценили себя. Примерно 70 миллионов немцев воевали, имея против себя примерно 700 миллионов человек противника, как только Гитлер вовлек в войну Америку в декабре 1941 года. Несомненно, даже Гитлер был охвачен благоговейным страхом перед той задачей, которую сам перед собой поставил. За несколько часов до нападения он заявил своему аппарату: «У меня такое ощущение, будто бы я толчком распахиваю дверь в темную комнату, где раньше никогда не бывал, и я не знаю, что находится за этой дверью»[475].
Сталин делал ставку на здравомыслие Гитлера, и проиграл; Гитлер сделал ставку на то, что Сталин быстро потерпит поражение, и тоже проиграл. Но если ошибка Сталина была поправимой, то ошибка Гитлера — нет.
Для современных политических лидеров, правящих при помощи опросов общественного мнения, роль Рузвельта в деле привлечения изоляционистски настроенного народа к участию в войне является наглядным примером параметров понятия руководства в демократическом обществе. Рано или поздно угроза европейскому балансу сил вынудила бы Соединенные Штаты вмешаться, чтобы остановить стремление Германии к мировому господству. Абсолютная и растущая мощь Америки не могла не вовлечь ее в конечном счете прямо в центр международной арены. Но то, что это случилось так быстро и так решительно, было заслугой Франклина Делано Рузвельта.
Все великие лидеры действуют в одиночку. Их исключительность вытекает из их способности распознать вызовы, еще далеко не очевидные для их современников. Рузвельт вовлек настроенный изоляционистски народ в войну между странами, конфликт между которыми несколькими годами ранее считался несовместимым с американскими ценностями и не имеющим отношения к американской безопасности. После 1940 года Рузвельт убедил конгресс, за несколько лет до того подавляющим большинством голосов принявший серию законов о нейтралитете, санкционировать все возрастающую американскую помощь Великобритании, не доходя лишь до прямого объявления войны, а временами даже переступая эту черту. В конце концов, японское нападение на Перл-Харбор устранило последние сомнения. Рузвельту удалось убедить общество, которое в течение двух столетий оберегало свою неуязвимость, что его ждут ужасные опасности в случае победы стран «оси». И он проследил за тем, чтобы на этот раз вовлеченность Америки означала первый шаг к ее постоянному международному взаимодействию. Во время войны именно под его руководством крепился союз и формировались многосторонние институты, которые продолжают служить международному сообществу и по сей день.
Ни один из президентов, за исключением, возможно, Авраама Линкольна, не осуществил более значимые перемены в истории Америки. Рузвельт принес присягу при вступлении в должность во времена национальной неопределенности, когда вера Америки в безграничные способности Нового Света была серьезнейшим образом подорвана Великой депрессией. Повсюду в мире демократии, казалось, терпели поражение, и насаждались антидемократические правительства, как левого, так и правого толка.
И когда Рузвельт вернул надежду своей собственной стране, судьба возложила на него обязанность защищать демократию по всему земному шару. Никто не описал эту сторону заслуг Рузвельта лучше, чем Исайя Берлин:
«[Рузвельт] глядел в будущее спокойным взором, словно хотел сказать: «Пусть оно настанет, каким бы оно ни было, и послужит зерном для помола на нашей великой мельнице. Мы используем его целиком во благо». …В мрачном мире, который представляется разделенным между злыми и фатально рациональными фанатиками, рвущимися его разрушить, и растерянным населением, бегущим неведомо куда, лишенными энтузиазма мучениками за дело, которого они не могли определить, он верил в собственную способность, пока был у рычагов власти, остановить этот ужасный поток. У него был характер, энергия и все необходимые качества диктатора, но он был на нашей стороне»[476].
