Второе условие выполнить было отнюдь не легче. За свою короткую и бесполезную жизнь Лига Наций продемонстрировала практически полную неспособность в организации коллективных действий против великой державы. А страна, которая обозначена в меморандуме Мэтьюза как главный носитель угрозы безопасности, является членом Организации Объединенных Наций и обладает правом вето. Если Организация Объединенных Наций не захочет действовать, а Соединенные Штаты не смогут действовать, то предполагаемая роль Великобритании сведется к выполнению функций временной затычки.
Кларк Клиффорд, получив одно из первых заданий за время своей продолжительной и замечательной карьеры президентского советника, снял все двусмысленности и ограничения меморандума Мэтьюза. В совершенно секретном докладе от 24 сентября 1946 года Клиффорд согласился с мнением о том, что политика Кремля может кардинально измениться только при наличии противовеса советской мощи: «Основной сдерживающей силой против советского нападения на Соединенные Штаты или на те районы мира, которые жизненно важны для нашей безопасности, явится военная мощь нашей страны»[627].
К тому времени это уже стало общепринятой точкой зрения. Но Клиффорд использовал это как трамплин для провозглашения глобальной миссии Америки по обеспечению безопасности, охватывающей «
Клиффорд отрицал какое-либо сходство между нарождающейся политикой сдерживания и традиционной дипломатией. С его точки зрения, советско-американский конфликт был вызван не столкновением национальных интересов — что по своей сути могло бы стать предметом переговоров, — но моральной ущербностью советского руководства. Поэтому задачей американской политики было не столько восстановление баланса сил, сколько трансформация советского общества. Точно так же, как в 1917 году Вильсон возлагал на кайзера ответственность за необходимость объявления войны Германии, а не говорил об угрозе американской безопасности со стороны Германии, так и Клиффорд сейчас считал источником напряженности «небольшую правящую клику, а не советский народ»[629]. Требовалась существенная перемена курса советского руководства и, вероятно, появление новой группы советских руководителей, для того чтобы заключение всеобъемлющего советско-американского соглашения оказалось возможным. В какой-то решающий момент эти новые руководители сумеют «выработать вместе с нами справедливое и равноправное урегулирование, когда они поймут, что мы слишком сильны, чтобы нас можно было разбить, и достаточно преисполнены решимости, чтобы нас можно было запугать»[630].
Ни Клиффорд, ни кто-либо из появившихся позднее американских государственных деятелей, вовлеченных в дискуссию по поводу холодной войны, не выдвигал конкретных условий для окончания конфронтации или начала процесса, который мог бы привести к переговорам на эту тему. Пока Советский Союз сохранял свою идеологию, переговоры считались бессмысленными. После смены курса урегулирование достигалось бы почти автоматически. В каждом из этих случаев предварительная выработка условий подобного урегулирования сковывала бы американскую свободу действий — точно такой же аргумент выдвигался во время Второй мировой войны, чтобы избежать дискуссий по послевоенному устройству мира.
Теперь у Америки была концептуальная основа для оправдания практического противодействия советскому экспансионизму. С конца войны советское давление осуществлялось согласно российским историческим стереотипам. Советский Союз контролировал Балканы (за исключением Югославии), а в Греции разгоралась партизанская война, поддерживаемая с баз в коммунистической Югославии и оказавшейся в советской орбите Болгарии. Предъявлялись территориальные претензии Турции одновременно с запросом на предоставление Советскому Союзу баз в проливах — примерно в том же ключе, в каком были предъявлены Сталиным требования Гитлеру 25 ноября 1940 года (см. четырнадцатую главу).
