Убежденность в том, что Советский Союз готов пойти на всеобщую войну, показывала, до какой степени было утеряно представление об истинном соотношении сил. Сталин не искал предлога, чтобы начать всеобщую войну; он более всего стремился ее избежать. Если бы он жаждал конфронтации, то было более чем достаточно поводов для этого в Европе или в тех военных действиях, которые уже велись в Корее. И неудивительно, что ни на одном из этапов войны Советский Союз не угрожал вмешательством или действиями военного характера. В осторожной и подозрительной натуре Сталина не было ничего от безрассудного авантюриста; он всегда предпочитал действовать втихомолку и обходным путем, а не идти на настоящую конфронтацию, и проявлял особую осмотрительность, чтобы не идти на риск военного столкновения с Соединенными Штатами, — и не без основания. Ввиду диспаритета в области ядерных возможностей обеих сторон, именно Советский Союз терял бы все во всеобщей войне.
Удивительно, но все свидетели со стороны администрации подчеркивали прямо противоположную точку зрения. Маршалл утверждал, что Соединенным Штатам потребуется еще от двух до трех лет для подготовки к всеобщей войне[694]. Брэдли же утверждал, что «мы не в наилучшем положении, чтобы справиться с глобальной войной»[695]. Отсюда его знаменитое изречение о том, что всеобщая война из-за Кореи «вовлекла бы нас не в ту войну, не в том месте, не в то время и не с тем врагом»[696]. Ачесон также полагал, что потребуется больше времени, чтобы «создать эффективные силы сдерживания»[697].
Загадку о том, почему, в свете появления советского ядерного потенциала, американские лидеры должны были думать, что значение их сил сдерживания возрастет со временем, можно объяснить лишь еще одним проявлением странных предположений, легших в основу теории сдерживания. Речь идет о том, что Америка была слабой, в то время как на самом деле она обладала атомной монополией, и что ее положение с позиции силы могло бы улучшиться, пока Советский Союз наращивал свой собственный ядерный арсенал. Сталин преуспел в том, что не дал Соединенным Штатам возможности попытаться достигнуть ограниченной победы в Корее, используя самовнушение и не совершив ничего особенно угрожающего.
После вмешательства китайцев Америка больше не ставила всерьез вопрос о возможностях достижения ограниченной победы. Главный постулат в деятельности администрации Трумэна о том, что добиться чего-то большего, чем обычная патовая ситуация, либо невозможно, либо чревато всеобщей войной, на деле не исчерпывал диапазон имевшихся вариантов. Промежуточный курс, подобный тому, который я рассматривал ранее, — установление разграничительной линии по самому узкому месту полуострова при демилитаризации всей остальной части страны под международным наблюдением, — мог бы быть реализован или навязан в одностороннем порядке, если бы он был отвергнут противоположной стороной. У Китая, вероятно, не было возможностей предотвратить это, — как полагал также и преемник Макартура генерал Мэтью Риджуэй, — но от рекомендаций подобного рода он, однако, воздержался[698].
Макартур почти наверняка был прав, утверждая, что «Китай использует против нас максимум своих сил»[699]. Что же касается Советского Союза, то ему предстояло бы решать, оправдывает ли себя риск всеобщей войны (в свете американского ядерного превосходства и советской экономической слабости) из-за американского продвижения на сравнительно короткое расстояние от 38-й параллели до горловины полуострова. Конечно, Китай с этим не смирился бы, но и не воевал бы, а сохранял бы угрожающую позу, как только такая линия была бы установлена. Но эта ситуация не слишком бы отличалась от той, которая в итоге сложилась вокруг 38-й параллели. Китай почти наверняка прекратил бы свои угрозы, если бы в его политике возобладал страх перед советской агрессией и он стал бы двигаться в направлении Соединенных Штатов. Если бы первый же коммунистический вызов Соединенным Штатам закончился явной неудачей, то прочие воинственные силы повели бы себя с гораздо большей осторожностью в таких районах, как Индокитай. А китайско-советский разрыв стал бы все больше усиливаться.
Весной 1951 года новое американское наступление под командованием генерала Риджуэя пробивало себе путь на север при помощи традиционной американской тактики брать противника измором. Был освобожден Сеул, пересечена 38-я параллель, как вдруг в июне 1951 года коммунисты предложили переговоры о перемирии. В той ситуации Вашингтон приказал прекратить наступательные действия; с этого момента все операции на уровне батальона и выше подлежали утверждению верховным главнокомандующим — такой жест, по мнению администрации Трумэна, улучшил бы атмосферу на переговорах, демонстрируя китайцам, что Вашингтон вовсе не нацелен на победу.
