Ответ заключается в том, что Сталин, вероятно, сам не решил, как далеко он готов будет зайти, чтобы ослабить напряженность в отношениях с Западом. Хотя он сделал предложения, которые демократии охотно бы приняли четырьмя годами ранее, его поведение в промежуточный период сделало практически невозможным подвергнуть испытанию его искренность, — а на деле этот вопрос уже не играл почти никакой роли. Поскольку, независимо от конечных целей Сталина, их проверка вызвала бы серьезнейшие трения внутри Североатлантического альянса и тем самым сняла бы все предпосылки, приведшие в первую очередь к выдвижению подобного предложения.
В любом случае этот главный мастер хитроумных расчетов не принял во внимание один из решающих факторов: свою собственную смертность. Через год после того, как Сталин сделал это предложение, он уже лежал в гробу. Его преемники не проявили настойчивости в отношении проведения всеобъемлющих переговоров, да и не обладали достаточными полномочиями, чтобы делать такие радикальные уступки, которые потребовались бы для их продолжения. В итоге эта мирная инициатива осталась дразнящим ложными надеждами эпизодом, более всего демонстрирующим наличие огромных расхождений в исходной мотивировке поведения обеих сторон в холодной войне.
Строго руководствуясь предпосылкой о том, что юридические обязательства создают свою собственную реальность, Америка ожидала от Сталина претворения в жизнь Ялтинского и Потсдамского соглашений. Считая соглашение обязательным только в том случае, если оно правильно отражает баланс сил, Сталин ждал, что демократические страны будут настаивать на своих правах тем или иным способом, который даст ему возможность проанализировать плюсы и минусы выполнения этого соглашения. А до этого Сталин бы тянул время, набирая как можно больше переговорных плюсов в ожидании конкретного шага — или того, что Сталин считал конкретным шагом, — со стороны демократических стран.
Казалось, этот момент наступил в начале 1950-х годов. Соединенные Штаты в 1947 году запустили в действие «план Маршалла» и дали старт Организации Североатлантического договора в 1949 году. Под эгидой Запада возникла Федеративная Республика Германия. Изначальная реакция Сталина была типично агрессивной: отсюда блокада Берлина, переворот в Чехословакии и его одобрение вторжения в Южную Корею. Тем не менее Соединенным Штатам удалось шаг за шагом создать сферу влияния, охватывающую все передовые в промышленном отношении страны мира.
Со своей стороны Сталин преуспел в сооружении пояса безопасности в Восточной Европе — это достижение, которое так или иначе равнялось расширению собственной слабости. Как мастер силовых расчетов, он обязан был понимать, и, вероятно, лучше, чем руководители демократий, что то, чего он добился, не было истинным приращиванием мощи и что с точки зрения баланса орбита сателлитов окажется стоком, через который будут истощаться советские ресурсы. В противоположность этому страны НАТО и Япония демонстрировали огромный потенциал индустриальных резервов. Долгосрочные тенденции, столь любимые марксистскими аналитиками, благоприятствовали американской сфере влияния. Если смотреть с точки зрения реальной политики, то империя Сталина оказалась в большой беде.
Руководимая Америкой группировка во время Корейской войны, если можно так выразиться, приобрела первый военный опыт и создала обширный военный потенциал. Сталин, похоже, отдавал себе отчет в том, что его вызов единству демократических стран рикошетом ударил по нему самому. Его безжалостная и тяжеловесная политика по отношению к Восточной Европе сплотила единство западной коалиции и обеспечила выход на арену перевооруженной Германии.
Гармоничный мир, принятый на веру американским мышлением военного времени, превратился в два вооруженных лагеря, каждый был одержим страхом, на поверку оказавшимся беспочвенным. Американские руководители усматривали в Корейской войне советскую стратегию заманивания Америки в конфликты отдаленной Азии для облегчения советского нападения на позиции союзников в Европе, что было величайшей переоценкой как советской мощи, так и методов Сталина. Ни на одном из этапов своей карьеры этот скрупулезный и хитрый аналитик не бросал на чашу весов все сразу. В то же самое время Сталин воспринимал наращивание мощи Западом не как оборонительное мероприятие, каким оно и было на самом деле, а как предлог для военного противостояния, которого он всегда опасался и которого последовательно стремился избегать. Обе стороны, по существу, готовились к такому развороту событий, какой не отражал намерений ни одной из них, — к прямому полномасштабному вызову.
