Первое было подчеркнуто в обращении Эйзенхауэра 31 октября, в котором он обрушил на Великобританию и Францию всю дипломатическую мощь Америки. «Не может быть мира — без соблюдения закона. И не может быть такого закона — если мы будем требовать от тех, кто противостоит нам, одного кодекса международного поведения, а другого — от наших друзей»[776]. Представление о том, что международные отношения могли быть всесторонне определены в рамках международного права, глубоко коренится в американской истории. Утверждение о том, что Америке следует вести себя как базирующемуся только на нормах морали беспристрастному арбитру поведения стран, независимо от собственного национального интереса, геополитики или союзных обязательств, является частью тоски по тем давно прошедшим временам. В реальном же мире, однако, дипломатия включает в себя, хотя бы отчасти, способность видеть различия в каждом отдельном случае и отличать друзей от врагов.
Точка зрения строгого соблюдения законности, состоящая в том, что единственным законным поводом для войны является самооборона, была выдвинута в декабре 1956 года Джоном Фостером Даллесом, который толковал статью 1 договора о создании НАТО именно как создающую подобное обязательство: «…вопрос заключался в том, что мы воспринимаем данное нападение при данных обстоятельствах как нарушающее Устав Организации Объединенных Наций и статью 1 собственно Североатлантического договора, требующую от всех договаривающихся сторон отказаться от применения силы и разрешать все свои споры мирным путем. В этом и заключается суть нашей жалобы: в том, что был нарушен договор, а не в том, что отсутствовали консультации»[777].
Никто до этого никогда не интерпретировал статью 1 Североатлантического договора в такой пацифистской форме; никто больше этого и не делал. Само представление о том, что устав военного союза предусматривает обязательное для его членов требование разрешать все споры мирным путем, было, несомненно, поразительным. В любом случае вопрос не был сугубо юридическим. Тут следовало уяснить, предполагает ли союз автоматическое обязательство демонстрировать какое-то понимание выражения каким-либо союзником иметь свои собственные жизненно важные интересы даже за пределами строго определенной договором зоны и, возможно, некоторое сострадание в случае возникновения расхождения во взглядах по тому или иному поводу.
Джордж Кеннан и Уолтер Липпман, эти два великих оппонента в споре в Америке на раннем этапе зарождения политики сдерживания, со всей очевидностью полагали именно так. Джордж Кеннан призывал проявить терпение:
«Мы неловко себя вели в ряде случаев в прошлом; но наши друзья не использовали это против нас. Более того, на нас лежит тяжкая доля ответственности за то отчаяние, которое сподвигло французское и британское правительства на эту плохо продуманную и жалостную акцию»[778].
Уолтер Липпман пошел дальше и заявил, что Америка заинтересована в успехе Великобритании и Франции:
«Франко-британскую акцию будут оценивать по конечным результатам. …Американский интерес, хотя мы дистанцировались от принятия самого решения, заключается в том, чтобы Франция и Британия теперь добились успеха. Как бы нам ни хотелось, чтобы они вовсе не начинали это дело, мы не можем теперь желать, чтобы их постигла неудача»[779].
Третья предпосылка политики Америки, ее тайная мечта стать лидером мира развивающихся стран, оказалась неосуществимой. Ричард Никсон, который, вероятно, лучше всех из числа послевоенных американских руководителей изучил национальный интерес, поставил Америку в авангард антиколониальной борьбы 2 ноября, за четыре дня до выборов, когда провозгласил:
«Впервые в истории мы продемонстрировали независимость от англо-французской политики в отношении Азии и Африки, которая представляется нам отражением колониальной традиции. И эта декларация независимости имела электризующий эффект во всем мире»[780].
В свете более поздних заявлений Никсона трудно поверить, что это отражало нечто большее, чем следование указаниям.
