В 1956 году два хронологически совпавших события трансформировали послевоенную схему международных отношений. Суэцкий кризис ознаменовал конец эры невинности в рамках Западного альянса; с этого момента западные союзники никогда более не примут на веру свои же собственные декларации о некоей идеальной симметрии интересов. В то же самое время кровавое подавление венгерского восстания продемонстрировало, что Советский Союз намерен сохранить сферу собственных интересов, причем и силой, если понадобится, и разговоры об освобождении были всего лишь пустой болтовней. Не оставалось более сомнений, что холодная война будет продолжительной и преисполненной горечи, а враждебные друг другу армии так и будут стоять по обеим сторонам разграничительной линии в предвидимом будущем.
Обреченная на неудачу борьба венгров против советского господства выросла из взрывчатой смеси традиционного русского империализма, советской идеологии и сильнейшего венгерского национализма. В определенном смысле Венгрия была одной из многочисленных жертв русского экспансионизма, который безудержно рос со времен Петра Великого. В историческом плане Российское государство стремилось подчинять себе приграничные с Россией страны, пытавшиеся вести на деле независимую политику, — это искушение сохранилось и в период после окончания холодной войны. Но это было, как правило, началом возникновения проблем для самой России. После удушения независимости той или иной сопредельной страны русские были вынуждены обеспечивать там дорогостоящее военное присутствие, что истощало материальные ресурсы России, не прибавляя ей безопасности. Как писал Джордж Кеннан, «…царский режим фактически погиб от несварения желудка, наглотавшись западных меньшинств в Европе, которые он имел глупость откусить»[787].
Тот же пример повторился и при коммунистическом правлении. Сталин восстановил всю территорию, принадлежавшую царям и утраченную в конце Первой мировой войны, а также добавил к ней то, что стало называться орбитой сателлитов в Восточной Европе, оккупированных Красной Армией и контролируемых правительствами, навязанными Москвой. Имперское правление, бывшее и при царях не простым, становилось еще более проблемным при коммунистах, которые усугубили ненависть подвластного им местного населения к иностранному правлению путем навязывания ему нежизнеспособной экономической системы.
Централизованное планирование в советском стиле стало в долгосрочной перспективе нетерпимым даже в самом Советском Союзе, а в странах-сателлитах оно было катастрофичным с самого начала. Перед Второй мировой войной уровень жизни в Чехословакии был сопоставим с уровнем жизни в Швейцарии. Затем он был низведен до серого, монотонного уровня, характерного для всей коммунистической сферы. Польша обладала такой же крупной, как и Италия, промышленной базой и гораздо более значительными природными ресурсами, но была приговорена влачить существование на восточноевропейском уровне узаконенной бедности. Восточные немцы видели в коммунистической системе единственное препятствие к достижению такого же экономического благополучия, как в Федеративной Республике Германии. Население любой из восточноевропейских стран было убеждено в том, что оно жертвует собственным благополучием ради коммунистической идеологии и советской гегемонии.
В то время как в Советском Союзе коммунизму удалось представить себя как естественное внутреннее явление, Восточной Европе он, без всяких сомнений, был навязан со стороны силой и задушил давние национальные традиции. Даже обладая полнейшим контролем над полицией, средствами массовой информации и системой образования, коммунисты в странах-сателлитах ощущали себя — и не могли не осознавать этого — осажденным меньшинством. Ленин писал, что со стороны большевиков было бы глупостью следовать политике царя Николая II и навязывать свой образ жизни своим соседям. Однако к моменту смерти Сталина основным различием между коммунистическим правлением и правлением царя-самодержца являлось лишь то, что Сталин на деле оказался гораздо более жесток и деспотичен. В итоге советская политика столкнулась с той же проблемой, которая осложняла существование России в более ранний исторический период: Восточная Европа, коммунизированная ради усиления безопасности советского государства, поглощала ресурсы и требовала внимания на самом высоком уровне до такой степени, что становилась скорее бременем, чем стратегическим приобретением.
