Венгрия, с ее населением в девять миллионов человек, прошла тот же цикл советского угнетения, что и ее соседи. С 1940-х годов ею правил безжалостный Матьяш Ракоши, убежденный сталинист. В 1930-е годы Сталин буквально выкупил его из будапештской тюрьмы в обмен на венгерские знамена, взятые в качестве трофея царскими войсками в 1849 году. Многие из венгров имели все основания сожалеть о свершившейся сделке, когда Ракоши вернулся вместе с Красной Армией и установил такую систему репрессий, которая считалась суровой даже по сталинским меркам.
Вскоре после берлинского восстания 1953 года время Ракоши, наконец, прошло. Будучи вызван в Москву, он услышал от Берии в неповторимой грубой сталинской манере, что, хотя Венгрией правили люди самых разных национальностей, ею до сих пор никогда не правил еврейский король и советское руководство этого не собиралось допустить сейчас[789]. Ракоши был заменен Имре Надем, пользовавшимся репутацией коммуниста-реформатора. Через два года, после свержения Георгия Маленкова в Москве, Надь был снят, и на пост премьер-министра вернулся Ракоши. И опять была навязана строжайшая коммунистическая ортодоксия. Начались репрессии против художников и интеллектуалов, а Имре Надь был исключен из коммунистической партии.
Преемники Сталина, однако, не обладали его неумолимой целеустремленностью. Надю не только было позволено выжить, он опубликовал научную статью, ставившую под сомнение право Советского Союза вмешиваться во внутренние дела братских коммунистических государств. В то же время Ракоши, пришедший к власти во второй раз, оказался не более восприимчив к чаяниям собственного народа, чем это было в первый раз. После осуждения Хрущевым Сталина на XX съезде партии Ракоши вновь был замеен, на этот раз близким соратником, Эрне Гере.
И хотя Гере объявил себя националистом, он настолько тесно был связан с Ракоши, что не сумел остановить патриотическое течение, охватившее страну. 23 октября, на следующий день после официального возвращения Гомулки к власти в Польше, в Будапеште закипело общественное возмущение. Студенты распространяли список требований, выходивших далеко за рамки реформ, которых добились в Польше; в него, в частности, входила свобода слова, проведение суда над Ракоши и его окружением, вывод советских войск и возвращение Надя к власти. Когда Надь появился перед огромной толпой на площади у парламента, он все еще был коммунистом-реформатором, а его программа состояла в дополнении коммунистической системы рядом демократических процедур. Он призвал разочарованную толпу сохранять уверенность в том, что коммунистическая партия осуществит все необходимые реформы.
Но было уже слишком поздно просить венгерский народ доверить ненавистной коммунистической партии исправление собственных прегрешений. А далее случилось то, что показывают в кино, когда главного героя склоняют принять на себя миссию, которую сам для себя не выбирал, но которая становится его судьбой. Стойкий, хотя и реформист, коммунист на протяжении всей своей жизни, Надь, казалось, на ранних этапах восстания был преисполнен решимости спасти и сохранить коммунистическую партию во многом так, как это сделал Гомулка в Польше. Но с каждым днем всенародные страсти преображали его в живой символ истины, описанный де Токвилем столетием ранее: «…опыт показывает, что самый опасный момент для плохого правительства наступает, как правило, тогда, когда оно начинает реформироваться. Только гений может спасти государя, предпринявшего попытку облегчить положение своих подданных после длительного угнетения. Зло, которое долго терпели как неизбежное, становится непереносимым от одной только мысли, что его можно избежать. И, кажется, что устраняемые злоупотребления лишь еще сильнее подчеркивают оставшиеся и делают их еще более жгучими: зло действительно становится меньшим, но ощущается острее»[790].
Надю предстояло заплатить жизнью за пришедшее с опозданием прозрение в отношении демократии. После того как Советы сокрушили революцию, они предоставили ему возможность покаяться. Отказ от покаяния и последующая казнь обеспечили ему место в пантеоне мучеников за дело свободы в Восточной Европе.
24 октября уличные демонстрации превратились в полномасштабную революцию. Советские танки, поспешно вступившие в бой, поджигались, а правительственные здания были захвачены. В тот же день Надь был назначен премьер-министром, а два члена советского политбюро, Микоян и Суслов, прибыли в Венгрию для оценки ситуации на месте. К 28 октября советские гости, похоже, пришли к выводу, сходному с тем, какой сделал Хрущев в Варшаве, — то есть, по существу, пойти на компромисс и на создание Венгрии в духе титоизма. Советские танки стали покидать Будапешт. Но даже этот шаг не смог, в отличие от Польши, привести к умиротворению. Демонстранты теперь требовали ни больше ни меньше, как установления многопартийной системы, вывода советских войск со всей территории Венгрии и выхода из Варшавского пакта.
