Разница в перспективном видении стала болезненно очевидна в середине января 1959 года, когда Аденауэр направил заместителя постоянного статс-секретаря по политическим вопросам Министерства иностранных дел Герберта Диттмана в Вашингтон, чтобы выразить «потрясение» по поводу советского предложения о мирном договоре с Германией и настоять на переговорной позиции, основанной на установившейся практике Запада. Коллега Диттмана, заместитель государственного секретаря Соединенных Штатов Ливингстон Мерчант, дал ясно понять, что в данном кризисе Аденауэр не может рассчитывать на традиционную для Даллеса всестороннюю поддержку. Даллес, как настаивал он, хочет избежать каких-либо «крайностей» и «усадить русских за стол переговоров». Немцам лучше всего было бы помочь нам «обеспечением нас новыми идеями»[829]. По мере расширения кризиса, всякий раз, как только Америка и Великобритания просили высказать «новые идеи», они тем самым выдвигали эвфемизм, некое новое слово, означающее повышение статуса восточногерманского режима или поиск формулы удовлетворения некоторых советских требований.
Весьма странно, что Великобритания и Соединенные Штаты должны были бы подталкивать Германию на курс, почти наверняка ведущий к росту немецкого национализма, в то время как Аденауэр, в значительно меньшей степени доверявший своим согражданам, сохранял твердую решимость не подвергать их подобному искушению. Эйзенхауэр и Макмиллан полагались на смену убеждений немцев; Аденауэр же не мог забыть об их первородном грехе.
Макмиллан был первым, кто нарушил ряды. 21 февраля 1959 года он отправился самостоятельно в поездку в Москву для «переговоров зондирующего характера». Поскольку Аденауэр не одобрял все это предприятие с самого начала, да и среди союзников на этот счет консенсуса не существовало, «зондаж» Макмиллана по поводу возможных уступок, должно быть, сводился к уже знакомому набору «улучшений» в процедуре доступа вместе с обычным для британского премьера призывом к миру, основанным на личных отношениях между мировыми лидерами.
Хрущев истолковал визит Макмиллана как лишнее подтверждение сдвига в балансе сил и предзнаменование еще более благоприятных грядущих перемен. Во время визита Макмиллана Хрущев выступил с хвастливой речью, утверждая свои требования в бескомпромиссной форме. В последующей речи, уже после отбытия премьер-министра, он отклонил предположение Макмиллана о том, что хорошие личные взаимоотношения между мировыми лидерами облегчают путь к миру: «История учит, что границы государств меняются не на конференциях. Решения, принятые на конференциях, могут лишь отражать новый баланс сил. А он является результатом победы или поражения в конце войны или следствием других обстоятельств»[830]. Это была неприкрытая пропаганда принципов
После вспышки гнева со стороны Аденауэра Даллес отступил. 29 января он отказался от теории «агентов» и перестал намекать на то, что конфедерация может оказаться путем к германскому единству. Отход Даллеса от прежних позиций был, однако, по преимуществу тактическим. Не переменились ни убеждения, ни действующие лица. Как и во время Суэцкого кризиса двумя годами ранее, американская политика зависела от сведения воедино тончайших нюансов в различиях подходов Эйзенхауэра и Даллеса. Имея собственный анализ советской системы, Даллес, по всей вероятности, понимал точку зрения Аденауэра и, должно быть, в значительной степени ее разделял. Но, как и ранее, Даллес вынужден был представлять, каким именно образом соотносить свою стратегию с гораздо более упрощенным подходом со стороны Эйзенхауэра.
Причина в том, что, независимо от сказанного и сделанного, большинство вопросов, бывших предметом заботы Аденауэра, воспринимались Эйзенхауэром как сугубо теоретические, если не просто не относящиеся к делу. Повезло еще, что Хрущев не имел доступа к частным рассуждениям Эйзенхауэра по этому поводу. Не далее как 28 ноября 1958 года — то есть в день официального ультиматума Хрущева — Эйзенхауэр в телефонном разговоре с Даллесом отметил, что он положительно отнесся бы к идее вольного города без американских войск при условии, что Берлин и доступ в него находились бы под юрисдикцией Организации Объединенных Наций.
